Милий Целебровский: "Помнить будем обо всех и обо всём"

Целебровский Милий Николаевич родился 22 июня 1909 г. в селе Крохалевка Новосибирской области в семье служащих. В 1928 г. окончил Барнаульскую среднюю школу № 6 и работал в системе образования. В 1933-1937 гг. учился на факультете русского языка и литературы Барнаульского учительского института. После окончания  института в 1937 г. работал преподавателем в вузе.

В мае 1942 г. М.Н. Целебровский был призван в действующую армию, где после 30-дневных курсов получил звание сержанта и должность командира топовычислительного отделения. Участвовал в боях против  фашистских захватчиков в составе 320-го артиллерийского полка 7-й артиллерийской дивизии на Степном, Юго-Западном, IV Украинском, Карельском и III Украинском фронтах. М.Н. Целебровский участвовал в освобождении Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии, Австрии.

Боевые награды М.Н. Целебровского: медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.». Воинское звание М.Н. Целебровского: сержант.

Володя, младший сержант(слева); сержант Целебровский М.Н.; стоит – старший сержант Нечаев, разведчик.

Автобиография Целебровского Милия Николаевича:

Помнить будем обо всех и обо всём

Моя память о войне

Воспоминания сержанта топовычислительной службы Целебровского М.Н. о боевых делах и фронтовой жизни в годы Великой Отечественной войны 320-го гаубичного артиллерийского полка.

320-ый гаубичный артиллерийский полк (ГАП), с которым я прошел дорогами войны, по существу, дорогами непрерывных боевых действий вплоть до последнего часа, формировался в городе Коломне, что под Москвой в июле-августе 1942 года.

В начале сентября этого года (может быть и в конце - память мне изменяет) мы выехали на фронт, а чрез несколько дней выгрузились на станции Серебряково, километрах в 150 - 160 северо-западнее Сталинграда, и в 50 километрах от города Серафимовича. Здесь мы «приняли первое боевое крещение»: ночью нас бомбили фашистские самолеты, но, кажется, безуспешно, потому что мы успели уже выгрузиться и рассредоточиться.

...

Бывает обидно, когда, отвечая на вопрос - где воевал? - говоришь: «В составе 7-ой АД, 25-ой ГАБр, 320-ого ГАП Резерва Главного Командования», - видишь на лице у собеседника «кислую мину»: «А, в резерве...»

Ты, конечно, понимаешь, что этим «собеседникам», особенно молодым, не известно было, что «резерв» - это не «запас», что резервным частям на фронте надлежало быть всегда в полной боевой готовности, быть всегда мобильными, что они (эти части) принимали самое прямое и постоянное участие во всех крупных, «стратегических», сражениях и, конечно, во всех «мелких», тактических боях, что «перебрасывались» эти части не только «с участка на участок», но и «с фронта на фронт», - то есть туда, где развивалось наступление наших войск и намечался Верховным Командованием ПРОРЫВ фронтовой линии противника, - так что наши полки и дивизионы всегда были в боях, поддерживая «огоньком» своих пушек наступающие наши части - пехотные, танковые. Такой была как мы говорили, наша «работа». Не могу сказать про другие полки, входившие в состав бригады и дивизии, но мой 320-ый ГАП участвовал в боях и на Степном фронте (под командованием Маршала Рокоссовского), и на четвертом Украинском (под командованием Маршала Малиновского, и на Третьем Украинском (под командованием Маршала Толбухина), и даже на Карельском (под командованием Маршала Говорова).

...

Много «работы» было у нашей артиллерийской дивизии, у нашей гаубичной артиллерийской бригады и у нашего 320-го ГАП, у каждого из нас - артиллеристов: сколько земли нужно было перекопать - для орудийных «гнезд», для ниш под снаряды, для «личных» ровиков и блиндажей на огневых позициях и на наблюдательных пунктах!... При этом надо иметь в виду, что в течении суток, на протяжении всего нашего тридцатимесячного непрерывного наступления, нам не однажды приходилось менять свои позиции по несколько раз в сутки - и копать, копать, стрелять и копать...

...

Конечно, всем очень хотелось, чтобы нам присвоили звание гвардейцев - но этого не произошло, и, думается мне, потому, что были мы хотя и боевыми, активными и не трусливыми, но ПЕРЕЛЕТНЫМИ ПТИЦАМИ, о действиях которых тотчас же забывали, как только нас передавали на другой боевой участок или даже другому фронту... Малость обидно!..

 ... Но все-таки некоторые имена помнятся мне: майор ЕСЬКОВ - командир полка, гвардии майор ПОПОВ И.А. - заместитель командира полка по политической части, майор КРЫЖЫНОВСКИЙ - парторг полка, лейтенант Капитонов - комсорг полка, старшина БОРОДУЛИН, - старший писарь полкового штаба, НЕЧАЕВ - полковой разведчик, ИСРАИЛОВ, ДОСМУХАМЕДОВ, МАТЮГИН, УМНЯКОВ, ЗАГРЕБЕЛЬНЫЙ - это все топограф - вычислители 2-го дивизиона, АЛЕКСАНДР ДАВЫДОВ, лейтенант В.КОЛЧАНОВ, ст.лейтенант ЮРЧЕНКО, командир 2-го дивизиона капитан СИДОРЕНКО, командир отдельного орудия В,ЧЕРНОВ, связист В,КНЯЗЕВ, майор АКИМОВ - начальник штаба полка после майора ШЕРМАНА, лейтенант ПЕРВОЗЧИКОВ, связист ДЖАБАЕВ, топограф - вычислитель МАЗУР, старшина ЯЦКИВ...

Скажу еще, что под руководством гвардии майора ПОПОВА ИВАНА АНДРЕЕВИЧ - замполита полка - нами была написана история боевых действий нашего 320-го ГАП (кажется, в двух альбомах для фотографий - другой писчей бумаги у нас под рукой не оказалось), и там мы рассказывали о фронтовых делах нашего полка, первого и второго его дивизионов, отдельных его батарей, отдельных командиров и бойцов. (Где-то она теперь - эта «История»?)

В первой половине мая 1945 года наш полк был расформирован - кто-то поехал домой, кто-то в другие воинские части.

...

Мы дрались за свободу и независимость нашей РОДИНЫ - нашего ОТЕЧЕСТВА, поэтому она и была для нас ОТЕЧЕСТВЕННОЙ... Мы бились с врагом за свободу и независимость, за достойную, счастливую жизнь всех народов, живущих на СОВЕТСВОЙ ЗЕМЛЕ, - поэтому для нас она, эта война, была ОСВОБОДИТЕЛЬНОЙ и ВСЕНАРОДНОЙ, - скажем, что не было в нашей стране такой национальности или народности, представители которых не участвовали бы в борьбе с врагом...

... Небезынтересно, какой войной считали свои действия гитлеровцы?...

Они «видели» свою задачу в том, чтобы всё на нашей земле убивать, разрушать, уничтожать... Так какой же эта война была для них?...

По нашим «оценкам», эта война была с их стороны захватнической, разбойнической, кровопийской...

Сознание мрачнеет, когда вспомнишь, сколько людских и иных жизней было погублено, раздавлено, сколько земли изуродовано, сколько городов и сел было стерто с лица земли, сколько лесов и садов истреблено, сколько прекрасных творений ума и рук человеческих уничтожено, чего сейчас уже не воскресишь, не восстановишь.

Такой была эта война, развязанная фашистами...

... Но не будет пустым звуком, если мы скажем, что война - это еще и жизнь, правда, особенная, своеобразная, ни на какую другую жизнь не похожая. Для меня в моих воспоминаниях - рассказах эта тема и оказалась посильной. Материалы, факты, эпизоды, сохраненные моей памятью, и составляют содержание моих воспоминаний; конечно, в сознании моем, в тех условиях, рождались и жили (и теперь они живы) какие-то понятия, в сердце вспыхивали какие-то чувства, пробужденные теми сложными и весьма тяжелыми событиями, - обо всем об этом я и попытался рассказать здесь.

Материалы, и сейчас живущие в моем сознании, я разделил на две части и расположил их в таком порядке:

1.На родной земле.
2. За рубежом... по ту сторону

1. На родной земле.

1. В Коломне.

Полк мой - 320-ый гаубичный - формировался в подмосковном городе КОЛОМНЕ. Прибыл я туда из Сибири, из Тайгинского учебного лагеря, 16-го учебного артиллерийского полка, в котором прошел кратковременную учебу и где мне, ранее нестроевому, присвоили звание младшего сержанта. В том же лагере 22-го июня 1942 года я принял ВОЕННУЮ ПРИСЯГУ.

Вечером этого же 2-го июня погрузились мы в железнодорожные эшелоны и двинулись (наконец-то) на фронт - так нам, примерно, думалось. Замелькал города, села, поля, леса, перелески, реки, озера, горы, пригорки, телеграфные столбы... И все это нам было любо, дорого, - ибо все это и была наша прекрасная РОДИНА, на которую ринулся злющий, подлый враг... Сколько гнева, сколько ненависти к врагу пылало в наших сердцах - рядом с горячей, живой любовью к дорогой нам ОТЧИЗНЕ, родному народу...

... Но... остановились мы в Коломне - от фронта было уже и еще далековато. Здесь, как мы узнали вскоре, формировался наш фронтовой, 320-ый гаубичный артиллерийский полк. Так что Коломну следует считать местом, где родился наш полк, - родиной полка.

...

 ... Глубокой ночью нас разбудили близкие и частые разрывы снарядов. Нас по тревоге подняли «в ружье» (хотя никакого оружия у нас еще не было). Пока мы строились, разрывы прекратились, и кто-то из командиров, успевший побывать на «месте происшествия», сообщил нам перед строем, что это не диверсия, что часовому «показалось», будто кто-то крадется, - и он выстрелил, попал в детонатор, от него взорвался один снаряд, потом другой, третий... Как там было или как там не было, мы не узнали, - но состояние настороженности возникло, а «состояние» беспечности исчезло; мы стали более наблюдательными, более внимательными, потому что поняли, что враг, хотя и отогнали его от Москвы, наголову разгромили его авангард, все-таки еще близко.

... Командование нашей формирующейся части провело несколько выходов всего личного состава полка на промышленные предприятия и в рабочие коллективы города. Встречи с рабочими вдохновляли нас, прибавляли нам сил, и мы готовились еще упорнее к своим фронтовым делам. Кроме этого, мы не однажды участвовали в «субботниках» и «воскресниках», которые проводились в городе.

Помнится, что недалеко от нашего месторасположения (а это были вероятно, строения, принадлежавшие какому-то овощному хозяйству) раскинулась большая плантация томатов. Помидоры уже частично поспевали, и их нужно было собирать. Наш полк ежедневно выделал 15-20 солдат для работы на этой плантации. Работали мы с каким-то особенным удовольствием, с какой-то особой старательностью - это был мирный труд!

2. В ночь на 19-ое ноября 1942 г.

... Хорошо помню 18-е и 19-е ноября 1942 года, когда началось и не останавливалось потом ни на один день наше наступление на врага.

Командир нашего второго дивизиона приказал некоторым из нас, вычислителей-топографов, в ночь на 19-е ноября выйти на одну из высоток перед хутором и окопаться, то есть вырыть для себя и для него ровики-«щели», замаскироваться и повести наблюдение за противником. Души наши ликовали: понимали, что готовится, должно быть, широкое наступление по всему фронту, - а понять это волнение мог только тот, кто долго-долго отступал (нам, правда, не привелось испытать того гадкого чувства, когда ты идешь не вперед, а назад, не лицом, а спиной к противнику и когда враг «наступает тебе на пятки») или безвылазно сидел в своих окопах-траншеях, ровиках, «щелях», блиндажах, дзотах и дотах, терпеливо ожидая, когда тебе скажут: «ВПЕРЕД!». Празднично стало на сердце у всех, и мы, к тому же, глубоко верили в успех нашего наступления - потому что долго тосковали о победе, потому что мы чувствовали свою силу, потому что мы ненавидели врага, который ходил по нашей земле, топтал ее, разорял и угрожал самому нашему существованию.

Накануне, то есть в ночь на 19-е ноября, была проведена разведка боем: два батальона пехоты, поддерживаемые несколькими танками, спустились в низину и начали обстрел позиций противника, - и сразу стало ясно, как организовал свою оборону враг.

Нашему командованию, конечно, было известно, каковы силы противника и как они расположены, но мы узнали об этом только потом, в ходе трехдневных боев: перед нами окопались и «загородились» несколькими рядами колючей проволоки румыны и итальянцы, а позади - эсэсовцы, направившие свое оружие в спины своих союзников (чтобы не вздумали драпануть).

...

На указанной нам высотке мы появились в 23 часа с какими-то минутами и сразу начали долбить землю своими саперными лопатками. Ночь наступила морозная (градусов около -30), звездная, по-южному темная. Земля - мерзлая, с известняком; при каждом ударе по земле саперной лопаткой из-под нее летели искры. Мы немало опасались, что противник заметит эти огоньки (а он находился в метрах в семистах от нашего наблюдательного пункта) и начнет «колошматить» нас, - но все обошлось. Вскоре пришел командир дивизиона со своим адъютантом и запретил долбить землю (чему, конечно, мы очень обрадовались).

Перед рассветом, часу в четвертом, заговорили наши пушки, - все сразу, в одно и то же время, - это началась артподготовка. Выстрелов отдельных не было слышно - стоял сплошной гул, но гул этот мы воспринимали как стройную музыкальную симфонию (без всякой иронии!!) - ведь стрельба шла без интервалов, из разнокалиберных орудий: 152-миллиметровых пушек, из 122-миллиметровых гаубиц, тоже из разнокалиберных минометов, из 76-миллиметровых противотанковых орудий; в воздухе, над нами, гудели, свистели летевшие в сторону врага снаряды; вдали ухали разрывы. Потом вдруг, как по мановению какого-то «сказочного повелителя», сразу все стихло... Но на душе лежала тревога: будут ли отвечать гитлеровцы?... Нет!... они молчали, - должно быть, огонь нашей артиллерии ошеломил их... Вскоре застрекотали наши танки, послышались разрозненные выстрелы... Понеслось дружное «ура!»... Пола пехота... Саперы во многих местах проволочного заграждения (во время еще самой артподготовки) проделали проходы и пометили их вешками, а для надежности и сами остались лежать по сторонам этих проходов, пропуская танки, пехотные части, орудия...

- Ну, хлопцы! - голос командира дивизиона прозвучал громко, радостно, торжественно, - и нам пора... Взводу управления дивизиона сосредоточиться под крышей кирпичной мельницы, - что на самом краю хутора...

В течении наступившего дня наши части очистили от гитлеровцев хутора Большой, Блиновский, Горбатовский и некоторые другие населенные пункты. В воздухе урчали самолеты - шли бои наших «мигов», «лавов», «илов», тихоходов-«кукурузников» с фашистскими «мессерами», «рамами», «юнкерсами», и чувствовалось, что наши летчики всюду одолевают вражеских «асов» - то тут, то там падали, кувыркались, чадные «щепки» сбитых самолетов и гулко взрывались, шлепнувшись о землю...

У мельницы на хуторе Большом мы увидели командира пехотного батальона, сидевшего на бревне и обеими руками сжимавшего левое колено; около него суетились два пехотинца.

- Найдите мне в хуторе доброго пса - он быстро залечит мне колено... Найдите, говорю вам... - требовал командир.

- Сергеев уже пошел искать, товарищ старший политрук... Скоро «санитарка» подъедет... Потерпите уже...

- Потерпите... Да не хочу я никуда уезжать, пока идет бой!...

Но вот появился солдат с каким-то старичком, на веревочке за которым семенила громадная дворняжка.

- Вот, товарищ политрук, кое-как нашли... Хутор совсем пустой и разорен до основания - все доски и плашки, а где и бревна из стен растащили фашуги по своим траншеям и блиндажам... А этот старичок как-то остался со своей дворнягой. Он говорит, что правильно ваш командир думает: собака быстро вылечит...

В это же время другие двое солдат разбинтовывали своему командиру разбитое осколком колено - сказали старичку, чтобы он подошел ближе и подвел пса... Но пес никак не хотел подходить, а потом и облизывать окровавленное колено... Вскоре появилась «санитарка», солдаты осторожно положили на носилки раненого командира, отнесли его в машину, прощаясь, отдали честь своему старшему политруку и торопливо направились в ту сторону, откуда доносились частые пулеметные и ружейные выстрелы; а мы, то есть связисты, радисты, вычислители, артиллерийского дивизиона, увидев двигавшиеся по дороге свои родные гаубицы, присоединились и своим батареям и отправились вместе с ними в сторону хутора Горбатовского.

...В блиндажах и траншеях, в которых сидели гитлеровские вояки, мы находили женские шали, латки, деревенские тряпичные одеяла из лоскутков, детские одеяльца, куртки и пальтишки разных размеров - и женские, и детские, - чайники, самовары, разных размеров кастрюльки и чугуны, забранные у хуторян и снесенные сюда «для улучшения солдатского быта». Тут же - в траншеях - и «туалеты». Убитых и тяжело раненых гитлеровцы не успели забрать с собой - и она валялись тут же. (Их потом, конечно, похоронили наши «похоронные команды», тяжелораненых сдали в санитарные части наших войск).

Об итальянцах, воевавших здесь, нам хотелось узнать побольше - и поэтому мы «задерживались» в их дотах и дзотах подольше. (Пока противник отступал, дел неотложных у нас не было, и посему имели в своем «распоряжении какое-то время задерживаться»)... Листали журналы, газетки, обирали в один мешок их корреспонденцию, с фотографиями, сувенирами; сидели подолгу на их нарах, топчанах и даже кроватях, унесенных из хуторов; курили, пробуя, их табак, даже сигареты. К пищевым продуктам не прикасались, предупрежденные нашими командирами, что они (продукты, конечно) могут оказаться отравленными. Об итальянском табаке у нас сложилось единодушное мнение:

- Нет, не то, что наша бийская махорочка!...

В двух-трех километрах от хутора Горбатовского, куда нам назначено было прибыть утром 20-го ноября, мы нашли очень просторную землянку, отрытую в пологом склоне оврага, и командир взвода управления приказал нам остановиться на короткий, двухчасовой отдых, - что мы с большой радостью и выполнили.

Судя по всевозможным «остаткам», землянку раньше занимали итальянцы. Ничего не подозревая и зная, что они считали себя самой «чистоплотной нацией» в Европе и называли себя «носителями высокой европейской культуры», мы быстренько разместились на двухярусных нарах, с желание «несколько минуток храпануть» (как мы весело говорили тогда - «минуток шестьсот»). Но не успели усесться и улечься, как нас «кто-то стал покусывать». Ну, мы, конечно, «сразу сообразили» - это стали «действовать соратники культуртрегеров-европейцев»... Перед наступлением мы устраивали себе «фронтовые бани», надевали совершенно новое, чистое белье, как это делали во все времена солдаты перед боем. В вещевых мешках наших (которые мы почему-то называли «сидорами») лежало еще по две пары такого же нового, чистого нижнего белья...

Чем дольше мы находились в этой бывшей фашистской землянке, тем ожесточеннее становились «атаки» этих «соратников великих европейцев». Кто-то уже не выдержал и стал снимать с себя верхнюю одежду и «повел охоту» на «чужеземцев». А какой-то шутник (имени его не помню) предложил, чтобы как-то снять тягостное настроение:

- А что, солдатушки-ребятушки, славяне мои милые, не учинить ли нам соревнование - кто больше прибьет этих «фриценят-гитлерят»? «Считать» будем только тех, «звон» от которых будет слышен в землянке всем.

Затея развеселила и понравилась. Уселись вокруг печки, изготовленной из железной бочки из-под бензина, сняли гимнастерки, осмотрели их - в них оказалось маловато. Отбросили подальше, сняли нательные рубахи... Вот тут и началось... Мы били и «своих» и «чужих» часа полтора, и каждый вслух считал:
- Пятьдесят шесть...
-Сорок две...
- Девяносто четыре...
- Сто четыре...
- Постой, постой - какие-такие «сто четыре»?... Я, например, не слышал... А вы, братцы?...
- Не слышали... Не слышали... Не слышали...
- Значит, не считается... Значит, сто три...

А «победителем» оказался все тот же, которому не разрешили засчитать «сто четвертую» - он «наколошматил» их больше ста сорока...

... У меня оказалось «уж не так много» - восемьдесят семь...

Потом мы научились бороться с «чужеземцами» более эффективным способом: поставим железную бочку (пустую) с выбитым дном кверху на кирпичики, камни или над ямкой с поддувалом (впоследствии делали только так), разведем под нею небольшой огонек; сверху на бочку положим несколько металлических прутков, повесим на них наше белье и гимнастерки с брюками и жарим минут десять-двенадцать. Ничто «живое» не выдерживало, и мы с непередаваемым наслаждением все это «прожаренное», «прокаленное», даже «помягчавшее», как нам казалось, надевали на себя, и блаженствовали несколько дней, даже, порою, больше недели.

Только к лету, кажется, освободились мы от этих «внутренних врагов наших».

...

Сколько земли нам пришлось перекопать! Вот хотя бы нашему дивизиону: восемь гаубиц - для каждой пушки нужно было откопать гнездо, метров восьми-девяти в диаметре и до метра в глубину; у каждой огневой позиции для отдельной пушки - нишу для снарядов; каждый, кто обслуживал пушку, - ровик (или «щель») для себя. На наблюдательном пункте (НП) тоже каждый отрывал себе ровик (до полутора метров в глубину, сантиметров 60-70 в ширину и метра полтора (иногда и больше) в длину; отдельно отрывался ровик для наблюдения, где должна была находиться стереотруба и где часто находились командир дивизиона или даже командир полка и топограф.

Продвинемся километров на десять-пятнадцать - и опять копать... И так всю войну!

...

Не забывается такой эпизод: за железнодорожной насыпью, которая вела к городу Запорожье и который мы брали штурмом вместе с пехотной частью, увидел я двух молодых солдат, лежавших почти рядом и вниз лицом; винтовки их были направлены в сторону противника - они готовились стрелять... Перед каждым был насыпан небольшой холмик из земли, собранной тут же - по сторонам и спереди. Собственно, они никак себя не прикрыли. Прилетела мина и упала позади - и две молодые жизни ушли: солдаты были буквально изрешечены мелкими и настильными осколками от этой мины. Выкопай они себе хотя бы канавки сантиметров пятьдесят в глубину - и мина бы их «не достала».

...

И еще раз хочется сказать несколько слов об осторожности в боевых делах. Продвигаясь от хутора Большого, преследуя отступающего противника, мы наткнулись на такие «игрушки»: в кустарнике перед хутором Горбатовским были разбросаны и развешаны по веткам «красивые» красно-синие «мячики». Лейтенант перевозчиков (командир взвода разведки), оказавшийся с нами, приказал не трогать и даже прикасаться к этим «мячикам»... И уже через какие-нибудь десять минут мы увидели первую жертву «ненужной любознательности»: в небольшой хатке на полу лежал молодой казах, весь обожженный, - с лица до ног, - и стонал:

- Застрелите меня, братцы... Застрелите... Как больно!... Как все горит!...

Нам рассказывали, что этот молодой солдат подобрал в кустах «привлекательный» красно-синий «мячик» и решил посмотреть, что это такое, начал развинчивать половинки; внутри они оказались связанными недлинным шнурком - он потянул, и тут же раздался глухой взрыв, бойца обдало сверху донизу горящей жидкостью, и пока он сбрасывал с себя горевшую шинель, обтирал лицо, обжег руки; горевшие брюки прилипли к телу... Пробовали облить водой - не помогло... Разрезав, кое-как стащили гимнастерку, брюки. Но уже было поздно... Принесли в хату. Кто-то побежал разыскивать санчасть...

Да! «ИГРУШЕК» на войне не бывает...

3. В Ворошиловграде.

 Хочу сказать: никто из нас не верил в искренность и честность наших «союзников», не доверяли мы, простые, рядовые солдаты, оружию и «голубым» словам, которыми иногда «радовали» нас союзнички.

Перед наступление на Ворошиловград прибыли на наш участок одиннадцать английских танков. Мы ходили любоваться ими. Внутри все отделано дерматином, сидения мягкие, в створах всякие уплотнители, ни одного острого выступа - не военная фронтовая машина, а прогулочный экипаж...

А однажды... кто-то вскрикнул:

- Иване-славяне! Посмотрите-ка в ту сторону: это ведь английские танки полыхают и коптят небо как керосиновые факелы... А ведь наши ребята там...

Оказалось: машины набрели на заминированный участок - и вспыхнули.

Трудно произнести доброе слово и о «студебеккерах», присланных нам по «ленд-лизу» (то есть по договору в аренду) из США в качестве тягачей для наших гаубиц. До этого мы некоторое время тянули наши пушки «лаптями» - нашими отечественными машинами с задним гусеничным ходом: у этих гусениц все было резиновое, кроме крепления, и они поэтому быстро выходили из строя, горели, лопались, слетали с места. Мы и заменили эти «лапти» американскими «студебеккерами», но тоже не очень много выиграли: они вязли в каждой лужице, в каждой выбоине, в неглубокой канавке, останавливались перед каждым невысоким пригорком, так что нередко пушки наши «задерживались» на какое-то время в пути и в это время в боевых действиях не участвовали, за что водителям довольно серьезно «попадало», вплоть до штрафных рот...

А вот «полуторки» (Горьковского автозавода) никогда не подводили: встретился какая-нибудь «трудность» - взвизгнуть, и, смотришь, выскочила пушка; только большой груз не могла взять.

Лучше нам стало со «студебеккерами» только летом и на дорогах с твердым покрытием - здесь они «не подводили»...

Весной 1943 года мы освободили Ворошиловград. Вошли мы в этот рабочий город по самой высокой его части, - помнится, по Московской улице. Внизу, «под горой», белели кубиками небольшие хатки, поднимавшиеся стройными рядками (улицами) по пологой возвышенности. Ближе к нам шли улицы с высокими, многоэтажными кирпичными домами. Уже потом, через несколько часов, мы увидели в одном месте среди этих домов, сгоревших и разрушенных, две стены, соткнувшиеся вверху друг с другом и образовавшие своеобразные «ворота»: позади этих стен, внутри домов, разорвались тяжелые «бомбочки», - мощные взрывы и накренили эти стены. И непонятно было, как это они еще держаться и не падают.

...

- Ну, как тут хозяйничали фрицы? - стали завязывать мы разговор с нашими милыми старичками.

- Хозяйничали!... Будь они прокляты!... Молодых почти всех в свою Германию угнали. У нас вон дочь и зятя-инвалида забрали, и теперь не знаем, где они... А с евреями что сделали, звери!... Командиры Красной Армии, перед тем, как оставить город, больше суток, и днем и ночью, ходили по домам и квартирам и по радио предупреждали: «лицам еврейской национальности рекомендуем взять с собой все необходимое и покинуть город - кому как удастся - на поездах, на машинах, пешком - к десяти часам утра следующего дня. К 12 часам части нашей Армии - по военным соображениям - оставят город и отойдут километров за пятьдесят... Весь день и всю ночь только и говорили об этом... И они пошли: кто как - с тележками, с чемоданами, с мешками на спине... Мы одной семье тут и свою тележку благословили... Женщины плачут, детишки плачут, и мы тоже не переставали слезы утирать. Весь день шли, всю ночь шли. А немец, видать, уже приближался: и стрельба слышалась, и снаряды долетали до окраин. Перед рассветом все стихло: и по улицам уже никто не шел, и стрельбы не стало...

...

... И дальше наш собеседник продолжал: 
- А через день, как только пришли немцы, расклеили они по всему городу объявления-приказы, и с машин через громкоговорители кричали, чтобы все лица еврейской национальности собрались на торговой площади, вон той, что против нашего дома, с нужными вещами и дорогими предметами... Говорили, что скоро начнется бой и что немецкое командование хочет спасти их от неминуемой гибели. И вот стали собираться на площади еврейские семьи... Опять слезы, крики... Потом их окружили солдаты и повели в степь. И мы, и они сначала верили, что правда, немцы хотят их уберечь... А потом мы узнали, что привели их, несчастных, к оврагу за городом, приказали им всем сесть, как бы отдохнуть, а сами стали стрелять из пулеметов - и всех расстреляли. Потом собрали нас, горожан, с лопатами, увели туда же и приказали закопать убитых в том овраге... Вот тебе и культурные немцы - европейцы, просвещенные люди!.. Будь они навеки прокляты!...
- Так что же, так никого из евреев и не осталось в живых? 
- Нет, немного осталось - кто послушался наших командиров и не поверили болтунам о культурности фашистов и ушел туда, куда указали командиры... Сейчас вот они ждут, говорят, разрешения возвратиться. Но и говорят, что им пока не советуют возвращаться.
- А вот на нашей улице, - вступила в разговор старушка, до этого молчавшая и не отрывавшая кончиков головного платка от своих глаз, - спаслась одна маленькая девочка-евреечка... Дед с бабкой и ее матерью пошли туда... к оврагу и не вернулись, как и все остальные, а девчушечка где-то отстала от них и прибежала домой. Так мы, старухи, и договорились спасать по очереди девочку. Срезали мы ее кудрявенькие черные волосики, переодели в свою одеженку, а потом по ночам переводили из дома в дом, из квартиры в квартиру, прятали по клетям, по сундукам, по подпольям. Так вот и спасали до вашего прихода...
- А не страшно было?
- Боялись мы конечно, немцы никого не миловали - кто не выполнял их приказов.  - И где же она теперь? - Мабуть, у Никитенков... Туда ее прошлой ночью уводили... Да вон она, с какими-то командирами бежит... Босые, мы не могла выскочить на улицу (а очень хотелось), но в окно увидели стриженную, черноглазую девчушку, спасенную от неминуемой гибели бесстрашными старушками с Московской улицы в Ворошиловграде.

 4. На Донце

...

В течение нескольких дней мы пристально изучали правый берег, в частности хутор и все, что за ним. Вскоре мы заметили, что в один из домов на высоком кирпичном фундаменте в сумерках вечерних и на рассвете то и дело шныряли фрицы, преимущественно офицерье. Иногда выбегали из дома и пробегали куда-то женщины. Мы, кажется, начинали понимать, что это был за дом. «Просвещенные европейцы» и на нашу землю притащили свою «высокую культуру». Доложили командиру дивизиона о своих наблюдениях и соображениях. Но хватило и одного: дом стоял на окраине хутора, невдалеке кудрявилось уже молодой листвой отдельно стоящее дерево (в пяти-шести метрах от указанного дома), обозначенное на нашей карте, - по нему мы и подготовили данные для стрельбы. Первый снаряд упал и разорвался между домом и деревом, - и мы поняли: небольшой довод вправо - и цель будет накрыта.

Пристреливаться больше не стали и «примолкли» до вечера.

Солнце уже почти спряталось за горизонт (точнее, за гребень берега), когда на НП пришел командир батареи ст. лейтенант Юрченко. Мы передали ему подготовленные нами данные для стрельбы.
- «Берег»... «Берег»... Я третий. Одной «сестре» приготовиться к работе. Запишите данные... - отдал приказ на батарею ст. лейтенант.И почти в это же время из дома, за которым мы вели наблюдение, выскочила полураздетая женщина и визгливым осипшим голосом прокричала:
- Рус!... Рус!... А этого... - сказала она сначала по-немецки... Но мы все поняли. Старший лейтенант передернулся и даже выругался... Мы - хохотнули. Лейтенант схватил трубку:
- «Берег!»... Приготовиться... Две «сигары» - огонь!... Через какие-то секунды мы услышали милую нашему сердцу песенку родного снаряда и почти в то же время - разрыв. Больше стрелять не понадобилось: «сигара» угодила прямо в середину дома. Лейтенант - в трубку:
- От-ста-вить!... Молодцы!... Радостно и весело встретили мы эту «победу».
Уже потом, когда мы «попали» за границу и в силу военной необходимости нам пришлось побывать в дворцах и особняках фашистских фюреров и «покопаться» в их кабинетах и письменных столах, мы встретились с жутким прямо-таки изобилием порнографических фотографий, и нам стало понятно, что тот «бордель» - дом терпимости, - который нам удалось разбить на Донце, не случайность, а «норма» их идеалов и нравственности в жизни...

 5.Ромка-цыган

 ... Был в этой пехотной части Ромка-цыган. Как он оказался в пехоте, никто не знал. Но одно было ясно: Ромка не отличался самой обыкновенной дисциплинированностью, исполнительностью, солдатской аккуратностью и подтянутостью. Подворотничков чистых и солдатского ремня он не признавал. Своих черных, как уголь, волос стричь не давал. Копать землю не любил - ни для себя ровика, ни траншею. Непонятно было только - почему, но начальство пехотной части относилось ко всем его «фокусам» как-то снисходительно, даже терпимо... И только иногда, когда уже нельзя было не обратить внимания, наказывало его «губой» - то есть гауптвахтой. А «губа» эта представляла собой два-три ровика, вырытые самими «нарушителями» и расположенные достаточно далеко друг от друга, где-нибудь позади траншей, глубокие и узкие. Наказывались же солдаты только за «особые» нарушения воинского устава и фронтовых порядков. И тут же, около этих ровиков, где-нибудь под сосной, всегда стоял часовой. «Нарушители» нередко забавлялись над ним. Высунется кто-нибудь из ровика и объявит:

...

- Дозволь, браток, посмотреть, кто это там мурлычет... Мы скоро...

- Так нельзя же, ребята, запрещено... Это Ромка-цыган... На хутор вчера сбегал без разрешения... Его на трое суток и посадили. Только оправляться и вылезает да солдатских щец похлебать - когда принесут. А так - сиди. Тоскливо ему - вот и мурлычет.
Подойти к ровику, в котором сидел Ромка, так и не разрешил.

... Прошло несколько дней, и вдруг все заговорили - в пехоте и у нас в дивизионе:
- Ромка исчез... Третий день его уже нет. Где он? Уж не перебежал ли, подлец? От него всего можно ждать.

Так и судачили солдаты какое-то время, а ответа, понятно, на свои вопросы ни от кого не получали.

... Потом вдруг заговорили по-другому:

- Ромка объявился. Говорят, в разведку ходил на тот берег. Принес сведения очень важные и нужные. Сейчас отъедается и отсыпается. Толкуют, что ему героя присвоят, если все данные, которые он добыл, правильными окажутся. А он божится и ругается... А начальство от себя его никуда не отпускает.

На другой день, как только стало известно о появлении Ромки, оба наших дивизиона получили приказ выехать на Харьковское шоссе и двигаться в направлении под город Змиев, что недалеко от Харькова, на правой стороне Донца. Вышли мы на шоссе уже поздним вечером. Почему-то разрешили ехать с зажженными фарами, разрешили курить, петь песни, даже небольшие костры жечь, если случится остановка, привал. Так мы двигались всю ночь, до рассвета, вверх, недалеко от левого (нашего) берега Северского Донца. Вскоре (после нашего выхода на шоссе) мы услышали даже, местами, видели, как по правому берегу Донца («не-нашему») в нашем же направлении двигались гитлеровцы: слышно было, как скрежетали и лязгали танки, шипели машины, но ни огней, ни осветительных ракет не было заметно, не слышно было и голосов на той стороне...

...

... Но вернемся к нашему «походу». Километрах в тридцати от Харькова мы «запрятались» в небольшом лесочке - как раз против Змиева - и переждали там до вечера. Немецкие самолеты-разведчики на бреющем полете обсматривали лесок и, вероятно, хорошо видели и наши пушки, и машины-тягачи, и наши дымящиеся походные кухни, наскоро - об этом мы уже знали сами - выкопанные «гнезда» для орудий, траншеи, ровики.

Связисту нашего дивизиона сержанту Шахову удалось даже подстрелить один из этих фашистских самолетов, прямо из карабина, и тот рухнул в лесок, взорвался и подпалил соснячок. По батареям объявили: сержанта Шахова представили к награде орденом Отечественной войны. Нам было малость стыдновато... Получилось такое довольно просто. Мы все во время облета прятались по ровикам, а Шахов не стал, припал на колено и начал стрелять из своего карабина(!) по пролетающим самолетам - один из них и получил свое.

Еще одно «событие» крепко сидит в солдатской памяти вот уже который десяток лет.

Ранним утром, после того, как мы «окопались» и ждали «указаний», выдали нам всем по банке на двоих американской тушенки. На вкус она оказалась «весьма приятной» - с лавровым листиком, с перчиком. С «непроходимым» солдатским аппетитом мы проглотили каждый по полбанке этой тушенки, и вслух и мысленно благодарили «наших союзничков»:

- Ну, молодцы - эти американцы! Сумели чем порадовать солдат...

... А к вечеру мы все ослепли: носки своих сапог видим, а выше все было в каком-то мраке; товарищей узнавали только по голосам... Стали говорить, что это «напала» на нас «куриная слепота». Потом, когда все это прошло и мы по приказу наших командиров закопали остатки «приятного завтрака» в землю, а кто и в кострах сжег, нам подумалось: «А что, если бы немцы в это самое время напали на нас?... Палками бы всех нас поубивали - и патронов не стали бы расходовать».

Да, опасным и страшным оказался этот «чужой кусок» - прозванный нами «вторым фронтом».

А ночью, когда наша «слепота» стала проходить понемногу, был получен приказ: погрузиться в машины, тщательно замаскироваться и совершенно бесшумно, на «слепых оборотах», как говорили тогда, покинуть лесок и двигаться в сторону от Харьковского шоссе, и без огней, без песен, без громких разговоров, даже без курения, к хутору Парамоновке (кажется?)... Там наш полк в течение нескольких минут «упрятался» в садах, рощицах, в колхозных складских помещениях...

«Куриная слепота» вроде прошла, правда, не у всех.

А еще через сутки, все также «инкогнито», мы возвратились на свои «родные» позиции под Червоным Шахтарем.

Нам потом рассказывали, кто еще оставался на Донце под Змиевым, как неистовствали фашисты в районе над лесочком, в котором мы прятались несколько часов: десятки бомбардировщиков на протяжении всего следующего дня, когда мы уже выбрались в Парамоновку, сбрасывали и сбрасывали свои бомбы на этот лесочек - и, говорят, ни одной целой сосны не оставили.

А еще через несколько дней, после «событий» на Курской дуге, мы тоже перешли в наступление, форсировали Донец, очистили от гитлеровцев не один десяток населенный пунктов и продвинулись на сотню с лишним километров...

... Разведывательные данные, добытые и сообщенные Ромкой-цыганом, оказались совершенно точными, и нам удалось успешно совершить марш-бросок (или марш-маневр?) под Змиев, оттянуть значительные силы фашистов с направления готовившегося нами наступления, а потом выбить передовые силы гитлеровцев со всех линий обороны (а по сообщению Ромки, их было не меньше пяти), двинуться вперед и одержать желанную победу в этом сражении.

Ромке (если говорить по-теплому) присвоили звание Героя Советского Союза... И мы не знали теперь, как, при встречах, обращаться к нему, - то ли Роман, то ли Ромка...

А внешне от так изменился, что трудно было признать в нем прежнего Ромку: теперь всегда побритый, аккуратно подстриженный, в чистейшей гимнастерке с белейшим подворотничком, в свежевыстиранных брюках, в «поющих» сапогах и нежно поскрипывающем новом кожаном ремне.

Ходил он теперь степенно, с постоянно гордой улыбкой.

- Ну, что, Роман, - рад?
- Понятно!..
- Перестал дурить-то?..
- А я и не дурил... Тошно было сидеть в этой земле и ничего не делать. Даже украсть нечего и негде было. Что за жизнь?
- А теперь?...
- Теперь другой разговор: мне верят, мне дают что-то делать, меня хвалят, награждают... Воевать можно!...

Неизвестно, как сложилась дальнейшая жизнь Романа (мы так и не узнали даже его фамилии, его отчества, откуда он). Пехотная часть, которую мы поддерживали, пошла своим путем, а нас придали другой пехотной части.

И очень хотелось бы, чтобы кто-то заинтересовался судьбой Романа и продолжил мой короткий рассказ о нем - Герое Советского Союза.

6. Памяти моих однополчан

 По-разному уходили из жизни воины. Кто от вражеской пули во время атаки, кто в рукопашном бою, кто под бомбежкой, во время артналета, при форсировании больших и малых водных преград, но... кто-то и по собственной неосторожности и беспечности, - по-разному. В первом случае надо сказать: пал смертью героя, во-втором - этого не скажешь. О героях мы помним, героев мы чтим, на них мы хотим быть похожими. Но вот о других... О них тоже нужно знать, имена их тоже нужно беречь в памяти всякому воину, чтобы не повторить промахов своих братьев по оружию.

Какими были они?

Были она молодыми, жизнерадостными, честными, смелыми, талантливыми, деятельными, глубокими патриотами, бесстрашными защитниками своего отечества.

Нельзя, конечно, думать, что те, кого не убило, кого не ранило, кто возвратился с войны «целёхонькими», не были такими и недостойны уважения. В том, что они остались живы, не было никакой их «вины». Так уж получилось.

Полк мой, 32-ый гаубичный артиллерийский, за трехлетнее пребывание на фронте, в Действующей армии, участвовал не в одном десятке боев: мы форсировали Днепр, Донец, Южный Буг, Свирь (на Карельском перешейке), Днестр, Дунай (дважды), Тису; помогали освобождать от гитлеровцев города Ворошиловград, Запорожье, Днепропетровск, Кривой Рог, Олонец, Салми, Питкеранта, Варну, Бухарест, Сегед, Сольнок, Цеглед, Будапешт, Секешфехервар, Грац, малые города перед Веной. И потерял наш полк в этих боях около 150 человек (точнее, - 147); раненых и контуженных не могу назвать - память как-то не сохранила этих данных. Конечно, нам, артиллеристам, не приходилось сражаться в рукопашных боях (помнится только один эпизод), идти на врага в открытую - поэтому пуля и штык не так, чтобы очень, пугали нас... А вот бомбежки, артобстрелы, иногда вражеские снайперы...

Мы ведь воевали «из-под земли», а не на земле. Уже говорилось, что приходилось нам много копать землю-матушку, - и она спасала нас. Всякое пренебрежение к «землекопательству» и возникающая при этом неосторожность приводили к печальным событиям.

Солдатская память не дает мне забыть ни на минуту тех моих фронтовых товарищей, которые, при тех или иных обстоятельствах, ушли из жизни прямо на моих глазах, так что я чувствую себя несколько виноватым перед ними. А знать об этом небесполезно и другим

Старшина Яцкив

Мы форсировали Северный Донец. Прорвали и заняли все линии обороны немцев на правом берегу и продвинулись километров на сто-сто десять.

Остановились недалеко от №-ского населенного пункта (название не помню).

...

Мы окопались. Ровики наши оказались разбросанными на разные расстояния - на 20-30 метров друг от друга.

В западной части этого сада сидели гитлеровцы. Наблюдательного пункта (так же, как и у нас) у них там не могло быть, но в воздухе надоедливо кружилась и гудела «рама» - двухфюзеляжный немецкий самолет-разведчик.

По нашим расчетам, немцы должны были находиться в полутора-двух километрах от нас, - и это нас как-то «устраивало». Но где-то внутри сада, на дорожках, у них стояли самоходки и били по всякому, кто появлялся на садовых аллеях, и били преимущественно так называемыми «болванками», то есть неполными - без «начинки» - снарядами, или, иначе, снарядообразными кусками железа. Били они прямой наводкой, то есть так, что снаряды летели в цель почти по прямой траектории. Сила удара этих «болванок» была так велика, что толстенные деревья разлетались в щепки.

Наши пушки стояли где-то далеко позади нас (километрах в двух-трех), в каком-то овражке, и пока молчали: расчеты готовили «гнезда» для орудий, ниши для снарядов и ровики для себя.

Наблюдать противника со своего пункта мы не могли: яблоневые деревья были не так высоки и не так крепки, чтобы на них можно было «что-то» оборудовать, и густота сада мешала видеть аллеи, дорожки. Деревья были усыпаны яблоками, и поэтому сад казался очень густым и мрачным.

Данные для стрельб мы подготовили по карте и уже сообщили их на огневые позиции. (Это называлось сокращенной подготовкой данных - СПД).

Но пока у нас было «тихо», и, кроме гнусавившей в небе «рамы» и очень резких и довольно редких хлопков-выстрелов немецких самоходок, ничто не нарушало нашего «покоя», отчего нам становилось немного «скучновато». Всем думалось о том, какую бы «забаву» себе «изобрести». И вот кто-то предложил:

- А что, Иване-славяне, не заняться ли нам чем-нибудь веселым, ну, например, сочинением песни...

- А как это?..
- А вот так: кто-нибудь высунется из ровика и пропоет:
... У КОГО ДЕНЬГИ ЕСТЬ,...
А другой кто-нибудь, тоже из ровика, отвечает:
... ТОТ ТЕАТРЫ ПОСЕЩАЕТ..
.... У КОГО ДЕНЕГ НЕТ,...
... И ответ: ... ТОТ В ЩЕЛКУ ЗАГЛЯДАЕТ...  
- Добре, - согласились все.
- Давайте только про яблоки сочинять...

Уж очень, видать, хотелось ребятам - а им было от 20 до 35 - яблочек отведать, да побаивались рискнуть сходить в сад, хотя он и был почти рядом, - «болванки» все-таки летают...

А из ровиков, понятно, потому, что «рама» кружится и чтобы она нас «не видела».

- Ну, начинаем...
- У КОГО ДЕНЬГИ ЕСТЬ,...
- ТОТ ЯБЛОЧКИ ПОКУПАЕТ,...
- У КОГО ДЕНЕГ НЕТ,...
- ТОТ ГЛАЗАМИ ИХ ПОЕДАЕТ,...
- А КТО ДЕНЬГИ ИМЕЕТ,...
- ТОТ НА ЯБЛОЧКИ НЕ ГЛАЗЕЕТ,...
- У КОГО ДЕНЕГ НЕТ В МОШНЕ,...
- ТОТ ВИДИТ ЯБЛОЧКИ ВО СНЕ...

- А припев у этой песни такой, - прервал сочинительство зачинщик этой игры (Кстати, это был лейтенант Володя Колчанов, только что вернувшийся к нам - взвод управления второго дивизиона - из госпиталя, где он лежал с тяжелым ранением месяца три, веселый, никогда не унывавший, командир нашего взвода):

- ВСЮДУ ДЕНЬГИ, БРАТЦЫ, ДЕНЬГИ,...  
... ВСЮДУ ДЕНЬГИ БЕЗ КОНЦА.  
А БЕЗ ДЕНЕГ ЖИЗНЬ ХУДАЯ - ...  
ЛАМЦА-ДРИЦА, ГОП, ЦА-ЦА. 

...

... Через несколько минут из сада стали доноситься шорохи...

- Это я, Шахов... Братцы!... Братцы!... Нашего старшину прямо на четыре части... Ночью надо похоронить... Видать, он забылся и вышел на главную аллею...

Поздним вечером, ползком, по-пластунски, мы «сходили» в сад, нашли нашего старшину и на плащ-палатке принесли его в наше расположение. Подготовили ровик, который он сам же отрыл, попросторнее, обернули его двумя плащ-палатками и опустили в эту солдатскую могилку. Утром, на восходе, вкопали столбик и прибили фанерку с нарисованной карандашом звездочкой:

«Старшина ЯЦКИВ, незабываемый воин и друг». Тяжело вспоминать, - еще тяжелее - помнить всю жизнь... Но солдатский долг - не забывать никого и ничего!...

 Василий Князев

Ровная, совсем безлесная, но поросшая жесткой, как щетина, травой степь. На юг от нас, в сторону наших огневых позиций, она пологая. На гребне покатости, на север, сидели фашисты. А мы, то есть пехотная часть, которую поддерживали, и наблюдательные пункты - пехотный и наш, дивизионный, - занимали позиции южнее противника метров на шестьсот-семьсот - в траншее, отрытой «зигами», и в отдельных ровиках и пулеметных «гнездах». А еще южнее - в двухстах-трехстах метрах - шла вторая траншея - уже нашей линии обороны. Если первая линия, как я уже сказал, была «заселена» пехотинцами, а в ровиках «сидели» командиры двух пехотных батальонов и командир нашего гаубичного дивизиона, то вторая линия, то есть вторая траншея, тоже отрытая «зигами», была запасной (на случай «непредвиденных обстоятельств») и «пустовала», - кроме нас, здесь никого не было. А мы - это связист Василий Князев, разведчик Михаил Нечаев, и я - вычислитель Целебровский.

Князев свое дело уже сделал - еще накануне он «связал» телефоном командира дивизиона Сидоренко, который, как уже говорилось, «сидел» в пехоте, с обеими батареями и с нашим наблюдательным пунктом. В нашей траншее, тут же возле Князева, валялись две катушки-вертушки, но уже без проводов.

...

Скучное это «занятие» - сидеть в земле и «не высовывать носа». Мы с Нечаевым как-то уже смирились с этим, а вот нашему товарищу и другу Васе Князеву «сидение» выворачивало всю душу наизнанку. Он то пытался пройтись «глаголем» по траншее, то выкатиться из этой «длинной могилы» как-нибудь. Приходилось постоянно останавливать его, даже «охлаждать крепким словцом».

...

И тут мы заметили, что от первой траншее отделилась фигурка и стала приближаться к нам. Фигурка двигалась, росла... Вскоре мы могла уже определить, что это шла женщина - в пилотке, в юбочке и изящных сапожках, с большой сандружиной сумкой на плече.

- Да ведь это Надюша, санинструктор у Гришаева... Надо встретить!... - Князев энергично выпрыгнул из траншеи, подчистил ладошками брюки, одернул гимнастерку, «подхорошил» пилотку...

...

- Нет, Василёк, у меня срочное приказание. Через полчаса я должна быть в штабе нашего полка...

... И вдруг мы услышали:

- Ой, мамочки!.. - И Надя спрыгнула в траншею, а вслед за нею скатился и пластом упал на дно лицом вниз Василий.

- Вася, ты что?!.. - Мы с Нечаевым перевернули его и заметили между бровями, прямо в переносице, кровоточащую ранку, точнее, темно пятнышко... Поняли мы - не стало нашего красивого, веселого, никогда не унывавшего, смелого Василия Князева... Сняли мы пилотки, преклонили колени, погладили по остывавшему лицу...

- Эх, Вася! Вася!.. Кончилась твоя радость и жизнь!..

... А Надя сидела на дне траншеи, прижавшись спиной к глиняной стенке траншеи, и молчала, ни на кого не глядела...

По телефону, проложенному Василием Князевым еще вчера, мы связались со штабом дивизиона:
- Товарищ гвардии майор... Говорит «Сокол»... У нас несчастье - фашистский снайпер сразил Князева.

...

- Давай-ка, Вася, отдохнем немножко. - И я присел, а потом уж и прилег рядом со своим молодым фронтовым другом, таким хорошим, милым человеком, теперь уже ничего не видевшим, ничего не слышавшим...

... Пробудился, когда уже забрезжили... И через полчаса прибыл в штаб дивизиона. Там уже приготовили могилку, невысокий столбик с красной фанерной звездочкой и надписью, сделанной химическим карандашом: «ВАСИЛИЙ КНЯЗЕВ. 1924-1944».

Саша Дывыдов

 ...Саша Давыдов - старший сержант, классный радист дивизиона, очень спокойный и смелый человек, молодой, черноволосый.

Его постоянное «местопребывание» - передний край, в одном блиндаже или ровике с командиром пехотного батальона. Он там для связи с нашими пушками, на тот случай, когда начнется наступление, пехота двинется вперед, а связисты наши будут поспевать за этим движением.

Сейчас он сидит на пеньке с гитарой в руках, легонько перебирает струны и бархатным баском напевает новую песенку, привезенную к нам все тем же Володей Колчановым, молодым лейтенантом, о котором я уже сказал несколько слов выше.

А вокруг сидели, лежали, полулежали батарейцы, связисты и слушали, думая каждый о своем и боясь неосторожным движением помешать Саше закончить эту трогательную песенку.

Высоко в небе, над поляной, в это же время кружилась «вездесущая рама» - фашистский двухфюзеляжный разведчик и корректировщик-самолет.

Происходило все это недалеко от Лодейного поля, в двух километрах от реки Свирь, куда только что прибыла наша артиллерийская 25-ая гаубичная бригада (ГАБр), чтобы помочь нашим войскам прорвать линию фронта гитлеровцев на Карельском перешейке и обеспечить наступательный прорыв на так называемой «линии Маннергейма», - что мы и сделали, и бригада наша за свои успешные действия на этом участке, за смелое форсирование реки получила наименование СВИРСКОЙ, - теперь мы стали называться 25-ая гаубичная артиллерийская СВИРСКАЯ бригада - ГАСБр...

А ведь еще какую-то неделю назад мы стояли в обороне на реке Днестре, на ее левом берегу, недалеко от Тирасполя. Поздно вечером нам было приказано сняться со своих позиций и прибыть на железнодорожный разъезд Раздельное.

Глубокой ночью мы были уже на месте. И там узнали, что в лощине, недалеко от самого разъезда, сосредоточена вся наша бригада... Нас куда-то перебрасывали... Но куда?... Многие подумали, что на Дальний Восток... Но мы особенно и не интересовались (нам это было «не положено»)... Только через пять суток, после того, как проехали Москву, потом Ленинград и повернули на северо-восток, мы стали догадываться: едем на Карельский перешеек. И точно, подвезли к Лодейному полю, высадили на опушке соснового леска. Мы - из взвода управления своего дивизиона (2-ого) - часть связистов, разведчиков и вычислителей - тотчас же отправились к реке, чтобы приготовиться к своей «работе»...

... И когда мы уже были глубоко в лесу, на поляне, где остались батарейцы и Саша Давыдов, разорвался первый снаряд... второй... третий... Это был первый налет вражеской артиллерии на нашу часть с финской стороны...

... И как только установили мы телефонную связь нашего наблюдательного пункта на берегу реки Свирь с огневыми позициями, мы узнали, что от этого первого фашистского артналета погибло СОРО ТРИ наших боевых товарища, в том числе и Саша Давыдов... «Рама» кружилась... Саша тихо напевал... Батарейцы слушали... Неразлучная фронтовая спутница Саши Давыдова - гитара - своими мягкими аккордами навевала на всех, кто слышал ее, грустные думки о другой жизни...

... А тут было...

... ДО СМЕРТИ ЧЕТЫРЕ ШАГА...

Каждый из батарейцев думал, наверное, о своем, но не успел додумать... Саша сидел на пеньке и занимал сравнительно более высокое положение, - так его, как рассказывали потом медики, буквально изрешетило осколками разорвавшихся снарядов...

Это было самая страшная, самая горькая за все время боевых действий нашего полка потеря - СОРОК ТРИ ЖИЗНИ оборвалось сразу.

Похоронили батарейцы и Сашу Давыдова, и гитару его тоже, в общей, братской могиле на окраине Лодейного поля...

Это - смерть не в бою, это - смерть на поле брани, но все равно смерть...

Валерка

На одной из батарей нашего дивизиона воевал Валерий Смирнов, лет двадцать боец, по «штатному расписанию», шестым номером - на подноске снарядов. А они были «весомые» - до двадцати с лишним килограммов... В «гражданке», после окончания ПТУ, он работал несколько месяцев резчиком труб на котельном заводе. Несмотря на не очень-то большой стаж работы по своей гражданской специальности, он уже привык считать и привык подсчитывать, сколько он успел приготовить для газосварщиков мерных отрезков.

Все его считали на батарее смелым, храбрым воином, да и сам он признавался:

- Ничего не боюсь - ни пуль, ни снарядов, а вот бомбочки, проклятые, прямо выводят из ума, когда я их увижу. Не могу усидеть в ровике или траншее - выскакиваю и считаю самолеты, бомбы... И всегда кажется, что каждая бомба летит в меня.

Гимнастерку его украшала медаль «За боевые заслуги», которую он получил за участие в боевых действиях отдельного орудия, стоявшего на прямой наводке, где-то еще под хутором Блиновским (в первые дни нашего ноябрьского наступления в 1942 году).

Может быть, потому, что он был общительным товарищем, к тому же, веселым и откровенным, его никто не называл по фамилии - Смирнов, - а только Валерка.

И ведь надо случиться такому: погиб он именно от той «проклятой» бомбы.

...

- Ой, прямо на нас!... Начали сбрасывать!...

- Валерка, сиди, не рвись!... Все равно ведь не знаешь!...

Но Валерка уже выскочил из ровика и рванулся в глубь леска, к другому ровику, который он, видать, заранее приметил.

... И в это самое время бомба угодила в то самое место...

...

... Подошли к тому месту, куда упала бомба и где находился Валерий - ... и ничего не нашли. Только взглянув вверх, мы увидели на искромсанном сучке старого дуба кусок окровавленной гимнастерки и как раз с медалью «За боевые заслуги»... Прямое попадание... Сняли мы этот кусочек, принесли на огневую. Выкопали там небольшую ямку, положили туда... то, что осталось от Валерия Смирнова (медаль, конечно, переслали в штаб дивизиона). Вкопали кривую ветку старого дуба и прицепили к ней кусочек картонки с надписью: «ВАЛЕРИЙ СМИРНОВ. Погиб от бомбежки».

И фронтовики могут плакать

... ВОСЬМОЕ МАЯ 1945 года... Солнечный день. Небо - голубое, васильковое. Все деревца и кустики уже давно, еще со середины апреля, оделись густой листвой. Зазеленели вокруг городка и поля. Только асфальтовая дорога, ведущая к другому маленькому австрийскому городку, траурной лентой разрезала это дивное, бурно зазеленевшее поле.

...

Война у нас кончилась... Ничто не свистело, не шипело, не громыхало, не ухало, не скрежетало, не рвалось...

В другом городке, что находился напротив, километрах в трех и куда стлалась траурной лентой асфальтовая дорога, тоже было тихо... Тоже дымились солдатские походные кухни... Тоже никто не ехал, тоже никто не ходил - тоже, должно быть, безмятежно спали, даже во сне, неверное, радуясь наступившей мирной тишине...

... Там были немцы...

Только в домике, где расположился штаб нашего второго дивизиона, все были на ногах. Несколькими минутами раньше раздался звонок из штаба полка, и ПНШ (помощник начальника штаба) передал приказ командира полка:

- Капитан Сидоренко! Получено указание пойти в тот городок, что находится в трех километрах от нас и в котором дислоцировались немцы, и подписать с ними временно соглашение на перемирие, взять по списку, по описи и складировать все огнестрельное оружие, вплоть до пистолетов, сосредоточить в одном месте все пушки, минометы, тягачи, машины, кроме кухонь и кухонных тягачей. Все это заактировать и представить вс. Документацию в штаб полка к 14-00. Приказано все это сделать вам. Документацию на полномочие вам скоро подвезут.

...

- ... Ну, что ж, пошли, Джабаев. - И они, втроем, шагнули в степь. Мы долго смотрели им вслед. Фигурки становились все меньше и меньше... Вдруг, уже у самого городка, куда они шли, раздался глухой далекий взрыв... Фигурки исчезли... Что это? ... Все, кто провожал капитана Сидоренко и его адъютанта Джабаева, кинулись в ту сторону, куда они ушли. Через какие-то минуты мы были уже возле них. Джульки не было видно вообще. Она, как потом выяснилось, набежала на мину в деревянном ящичке, зацепилась, вероятно, лапой за проводок, которым соединялись несколько мин... От нее почти ничего не осталось. Капитан Сидоренко и младший сержант Джабаев были смертельно ранены - в грудь и нижнюю часть живота деревяшками от ящиков...

...

Построились в каре вокруг двух могил и машины, на которой стояли два гроба, уже закрытые крышками и покрытые красными полотнищами. За пределами нашего строя стояла другая машина - с оградками и невысокими пирамидками с портретами погибших и надписями. Настороженная тишина стояла вокруг, хотя в строю находилось не менее тысячи воинов. Никто не разговаривал, никто не курил. Казалось, что и пернатые притихли, не поют своих весенних песенок, не шмыгают по веткам, по кустам. Пришли и жители этого небольшого австрийского городка, невольные свидетели последних жертв страшной войны, - мужчины с непокрытыми головами, женщины в темных одеяниях. Они тоже молчали, с нескрываемым интересом наблюдая за тем, как хоронят советских воинов, как хоронят советские люди.

Мы стояли, опустив головы. К горлу подкатывался и душил нас горький комок. У многих по щекам катились редкие, мужские, солдатские слезы. И каждый из-за этих слез испытывал какую-то неловкость. Как-то по-детски отворачивались друг от друга и крадучись кулаками убирали эти слезы.

...

- Товарищи солдаты, сержанты, старшины и офицеры - начал свое слово прощания командир полка майор Еськов. - Мы хороним сегодня наших боевых товарищей, наших соратников. Погибли наши товарищи, правда не в бою, но тем горше их смерть. Война на нашем участке кончилась, и мы все уже начали подумывать о возвращении на родину, о возвращении к родным, о своих уже недалеких, близких делах дома. Думали так и наши товарищи, - капитан Сидоренко, боевой командир боевого второго дивизиона, и младший сержант, адъютант боевого командира, Джабаев. Мы знаем, что капитан Сидоренко собирался пойти учиться в педагогический институт и стать учителем истории, а младший сержант Джабаев хотел продолжить свою работу учителя родного киргизского языка, родной киргизской литературы.

Это были самые мирные, самые благородные, человеческие мечты. Но вот эта нелепая случайность лишила их всего. Скажем - мы хороним сегодня будущее наших товарищей и вместе с ними их красивые человеческие мечты... Пусть сохранятся в нашей памяти имена наших соратников.!...

...

И только троекратный салют прощания из автоматов возвратил нас к реальности, и мы как-то остро сразу осознали, что война еще не кончилась, что она еще берет себе в жертву человеческие жизни и что ее надо во что бы то ни стало обуздать... - УБИТЬ САМУ ВОЙНУ!...

7. Штаб нашего полка

Конечно, как и положено, во главе нашего полка (моего полка) стоял штаб. Он руководил всеми действиями полка в целом и всех его подразделений, и руководил как будто бы, с моей точки зрения, неплохо. По крайней мере, я не припомню, чтобы за все эти два с половиной года нас выбило из колеи всех наших боевых дел какое-нибудь ЧП («чрезвычайное происшествие»). Нам ни разу за все это время (к великой нашей радости) не пришлось отступать или бежать, чтобы спастись. Пушки наши работали надежно, стреляли точно - никогда не подводили нас.

...

Начну поэтому свой рассказ с майора ЕСЬКОВА, - второго (и последнего) командира нашего полка, приступившего к командованию уже где-то под ВОРОШИЛОВГРАДОМ. Это был храбрый, решительный командир, «ругатель» страшный («мягко» говоря), но мы, солдаты, как ни покажется это странным, уважали его - и за это, и за правоту; пользовался он у нас уважением и за свое прямое участие (непосредственное участие) в боевых действиях, обычно вместе с командирами пехотных частей, на поддержку которых нас направляли.

Нам, топографам-вычислителям, сидевшим на наблюдательных пунктах, «изучавшим» противника и готовившим данные для стрельб на основе своих наблюдений, часто приходилось видеть майора ЕСЬКОВА «У себя в гостях» - на НП. Появлялся командир полка или глубокой ночью, или на рассвете. Нам положено было вставать, отдавать честь и докладывать, но он никому не давал и слова сказать и останавливал:

- Сидеть!... Заниматься своим делом!...

Потом переходил в ровик, где у нас стояла стереотруба, и сам наблюдал противника (если, конечно, имелась такая возможность).

Нам приходилось иметь дело с белоснежными планшетами, на которых мы с помощью измерителя наносили наколы, а потом по этим наколам определяли и дальность, и направление, и угломеры, и прицелы (для стрельбы, конечно!). Так вот, майор Еськов очень «не любил», если на планшете заметит какое-нибудь «постороннее» пятно или «непонятную» точку, и довольно строго наказывал:

- После войны в отпуск не поедешь!...

Однажды он заметил, что так называемые «казанки» на пальцах у меня «очерствели», потрескались, набились землей (ведь в земле же все время сидели!):

- Сержант, почему руки грязные?!...

Я начал было объяснять...

- Отставить!... Чтоб завтра же руки были чистые!... Скажи своему старшине, что я приказал выдать тебе целый кусок мыла...

- Слу..., - заикнулся было я.

- Закрой рот!... - и выскочил из землянки.

Не один день пришлось мне отпаривать свои руки, причем в том же котелке, из которого «питался». И хорошо, что за это время я не встретил командира полка, «цвет» моих пальцев мало в чем изменился - они по-прежнему оставались темно-синими, пожалуй, даже черными...

...

И удивительно, что при нем наш полк потерял меньше личного состава, чем при «очень осторожном» первом командире полка...

Все понимают, что армия сильна своей дисциплиной, тем более, Армия Действующая. Все действия в армии совершаются по приказу, - и самый первый признак военной дисциплины - это обязательное ИСПОЛНЕНИЕ приказа, это ИСПОЛНИТЕЛЬНОСТЬ воина. Майор ЕСЬКОВ был очень требовательным командиром и никому не прощал даже малейшего нарушения дисциплины, то есть неисполнительности.

Помнится мне такой горький случай в моей фронтовой жизни. Город ЗАПОРОЖЬЕ, как об этом было сказано, мы брали штурмом, «колесами», то есть шли со своими пушками в одном порядке с пехотными частями. Мое отделение оказалось на окраине, города, на одной из последних улиц. Из-за угла вдруг выкатился «вилюс» (так мы называли штабную малину), а в ней сидели командир полка майор Еськов и его порученец. Увидев меня, он приказал:

- Выйди на следующую улицу, сержант, найди там командира взвода разведки лейтенанта Перевозчикова и скажи ему, что я его жду здесь...

- Есть... Найти лейтенанта Перевозчикова и передать ему, что вы его ждете здесь...

- Быстро!... Не теряй времени...

Около получаса я бродил по той улице, заглядывая в каждую хатку, в каждый садик,... но найти лейтенанта Перевозчикова не смог...

Возвратился я и стал докладывать:

- Товарищ командир полка, разрешите доложить: я не нашел там лейтенанта Перевозчикова...

- Ах ты трус!... Расстреляю дрянь такую! - и стал доставать из кобуры свой пистолет...

В это же время к нам стал приближаться другой «вилюс» - м я увидел, что в машине находился лейтенант Перевозчиков со своими разведчиками.

Без субординации я крикнул:

- Товарищ майор, вон лейтенант Перевозчиков...

- Где? - и заталкивая свой пистолет в кобуру, сердито и решительно зашагал к лейтенанту Перевозчикову. Я почувствовал, что я спасен и даже улыбнулся своим ребятам из отделения. Потом уже, может быть, через несколько дней, мы все «искали» ответ на мучивший нас вопрос:

- А что, застрелил бы командир полка сержанта Целебровского, в тех сложных условиях штурма города Запорожья, за неисполнение приказа или не застрелил бы?...

... Заместителем командира полка по политической части (по-старому, комиссаром) был гвардии майор ПОПОВ ИВАН АНДРЕЕВИЧ, - бывший учитель истории, человек очень спокойный, выдержанный, рассудительный, я бы сказал, прямо с противоположным характером, чем у командира полка, ну и, конечно, дополнявший его этими чертами. Думается так, что это обстоятельство и сделало их крепкими друзьями.

Гвардии майору принадлежит инициатива написания истории боевых действий полка. (Где-то она теперь?!...)

Парторгом полка был майор Крыжановский, комсоргом полка - лейтенант И.В. Капитонов.

Работой полкового штаба сначала руководил майор Шерман, а затем - майор Акимов, сменивший его.

Старшим писарем штаба полка работал старшина Бородулин.

Взвод управления полка состоял из нескольких отделений: связистов - имени командира не помню, отделения радистов - командир отделения старший сержант Александр Давыдов (погиб в районе города Лодейное Поле), отделения разведчиков - командир отделения и всего взвода управления полка лейтенант Перевозчиков... А мы, вычислители действовали при штабах дивизионов (1-го и2-го).

Кроме того, в составе штаба полка значились «начхим» - начальник химической службы; особый уполномоченный организации «СМЕРШ» («Смерть шпионам») - старший лейтенант (имен ни того, ни другого не помню).

И было при штабе полка отдельное орудие с расчетом, которым командовал старший сержант Владимир Чернов.

Много славных ратных дел значилось на счету этого отдельного орудия, его расчета и командира. Помню, что грудь Володи Чернова украшали и орден Великой Отечественной войны, и орден Красной звезды, и медаль «За отвагу».

Штабу полка с этим орудием было «спокойно», - У Володи оно всегда находилось в боевой готовности, и это «позволяло» штабу полка находиться поблизости от наших наблюдательных пунктов, от боевых порядков пехоты. Не раз и выручал Володя «свое начальство» - в Ворошиловке, когда ночью на этот хутор просочилась большая группа фрицев-автоматчиков и попыталась было захватить штаб; и под городом Эстергоми (в Венгрии), когда два батальона гитлеровцев-автоматчиков ночью внезапно перешли по уцелевшему мосту Дунай и учинили было разгром нашим частям как раз под Новый, 1945 год. А еще было и такое. Мы форсировали Северский Донец в районе хутора Червонный ШАХТАРЬ. Старший сержант Чернов со своим расчетом одним из первых перебрался на правый берег, въехал на хутор Заводской и заметил в одном из садочков брошенную гитлеровцами впопыхах 105-миллиметровую немецкую пушчонку с большим количеством не расстрелянных снарядов, взял с собой трех солдат, быстро выкатил пушку на дорогу и открыл беглый огонь по убегающим фрицам. За находчивость и расторопность он был награжден медалью «За отвагу».

Как сейчас, помню его, стройного, с гордой осанкой, открытым лицом и легким прищуром глаз. У нас в полку его никто иначе не называл, как Володя, нарушая «уставную субординацию», и он не возражал против такого обращения...

... На следующих страницах будут помещены фотографии, сделанные в конце апреля и начале мая 1945 года в небольшом городке ФЮРТЕНФЕЛЬДЕ (кажется) каким-то симпатичным австрийцем (имени его, конечно, никто не знал). Фотографии получились очень доброкачественные - спасибо ему!...

Назвать по имени всех, кого вы видите на этих фотографиях, я не смогу, но чьи-то имена память моя удерживает до сих пор, - их я назову.

При этом, должен предупредить, что в данной работе я поместил не оригиналы фотографий, сделанных в Австрии, а их копии, сделанные уже моим сыном Борисом в 1984 году.

Орфография и пунктуация авторов сохранена.

Скачать полный текст автобиографии Целебровского Милия Николаевича.

Скачать полный текст мемуаров.

Благодарим Юлию Борисовну Щербакову и музейный центр Алтайского государственного педагогического университета (г.Барнаул, Алтайский край) за предоставленные материалы.