Виражи времени Жизнь вне совести

Гость программы – известный писатель, журналист, президент Евразийской академии радио и телевидения, в свое время – один из создателей ВГТРК, возглавлявший ТВ-Центр, – Олег Максимович Попцов.

- На днях мы отметили горькую дату – пять лет со дня трагических событий на Дубровке. "С тех горючих дней "Норд-Оста" не стихает в сердце боль; // До чего же было просто заявзать с Москвою бой!// До чего же просто было по свободному пути, // Обернув себя тротилом, к нашим душам подойти!// Обандитился наш город, и теперь любой хиляк, // Что с утра уже наколот, может всех перестрелять.// А менты на перехвате вновь очнутся в дураках, // Скоро нам страны не хватит уместить свой гнев и страх.// И тревожно время мчится, словно горькая молва:// Хороша у нас столица, криминальная Москва".

Говорю эти горькие слова, потому что продолжается насилие, продолжают пропадать дети, продолжается жестокость и убийства. И, вспоминая "Норд-Ост", мы хотим одного: чтобы не гибли больше наши люди, особенно дети. И слово тоже имеет значение в предотвращении подобных событий...

ПОПЦОВ: Боль можно приглушить, но она всегда остается болью. Особенно боль такого рода, как "Норд-Ост", Беслан, которая не уходит. Это вечно кровоточащая рана, и самое драматичное – что мы сами творцы этой беды. Да, безусловно, – в твоих стихах все сказано: как могли проехать, как могли прорваться... Могли. Потому что мы живем не законами, а какими-то интуитивными порывами: угадали – не угадали. И когда в Москве был "Норд-Ост", когда в столице произошли взрывы на Пушкинской и так далее, это должно было выработать энергетику самозащиты, – разумной самозащиты, и концепцию предвидения.

Этого не произошло. Все продолжается по принципу: пока гром не грянет, мы не перекрестимся. И отчаяние, с которым, кстати сказать, руководство столицы спасало положение, с которым работал штаб, конечно, можно обсуждать. Но это напоминает мне ситуацию: можно ли было иметь меньшие потери при последнем штурме Берлина, чем они были? Можно. "Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны". (Шота Руставели). Так что, понимаете ли, возможны ли были меньшие жертвы? Возможны. Но была конкретная ситуация, и были конкретные действия; и бессмысленно говорить спустя полгода, что надо было делать так, а не иначе. Надо было оказаться в той ситуации, чтобы это понять. Но что есть, то есть, и это – первое.

Во-вторых, самое главное, что мы дожны понять, – одна из наших основных проблем в том, что человеческая жизнь ничего не стоит. Вот в чем проблема! Ну, убили кого-то, – в первый раз, что ли?! И вот когда в такую оценочную категорию попадают даже такие события, когда мы их быстро забываем, – это трагедия. Однажды Шукшин сказал: есть одно состояние, когда болезнь говорит о здоровье: когда у человека болит совесть. Это самое главное. А у нас перестает болеть совесть, мы говорим, что совесть – это не рыночное понятие, и поэтому говорить о ней бессмысленно.

Мораль – тоже не рыночное понятие, как и нравственность. Это продукт, который нельзя продать. А значит – мы получили то, что получили: жизнь вне нравственности, вне совести, вне морали. Что это такое? Это – начало конца, а не начало начала...