Как относились к пленным в начале Великой Отечественной? Об этом Гия Саралидзе беседовал с историческим обозревателем Андреем Светенко и членом центрального совета Военно-исторического общества Арменом Гаспаряном в программе "Вопросы истории" на радио "Вести ФМ". Саралидзе: Здравствуйте, уважаемые слушатели. В эфире "Вести ФМ" программа "Вопросы истории". И, как всегда, когда эта программа в эфире, здесь у нас в студии Армен Гаспарян - член центрального совета Военно-исторического общества. Армен, приветствую. Гаспарян: Андрей Светенко - историк, наш обозреватель. Андрей, рад приветствовать. Светенко: Да, здравствуйте. Саралидзе: И я, Гия Саралидзе. Мы продолжаем цикл уже целый наших программ, которые посвящены началу Великой Отечественной войны. Несколько программ, разные аспекты мы брали. Сегодня мы хотим затронуть тему, которая одна из самых болезненных, самых дискуссионных, я бы сказал, острых таких вопросов. Это вопросы пленных в начале войны. В этой же связи, наверное, поговорим и о пленении, и о судьбе Якова Джугашвили, сына Сталина. Вообще почему эта тема остается такой болезненной? Армен? Гаспарян: Ну, прежде всего мы должны понимать, что события трех летних месяцев, когда кадровая армия Красная была разбита, потерпев одно из самых сокрушительных поражений в русской истории. Для нас действительно это боль, и боль, усиливающаяся от того, сколько сотен тысяч (а по некоторым данным это вообще два-три миллиона) человек у нас оказываются в плену. При этом это плен, условно, не времен Первой мировой войны, где были, вот с точки зрения нашей сегодняшней, совершенно запредельные вещи. Потому что, например, один из офицеров русской императорской армии, находясь в плену, требовал себе удава в виде домашнего животного. И в результате он дописался аж до Вильгельма, который сказал, что он, в общем, не возражает. То есть понятно, пройдены все абсолютно этапы. Плен Второй мировой войны - это по сути для подавляющего большинства обрекание на голодную смерть, и для очень многих людей это смерть сразу автоматическая по национальному и расовому признаку. И, конечно, с этой точки зрения для нас, потомков, это все равно остается тяжелейшей драмой и абсолютно незаживающей болью, тем более что с каждым годом все больше и больше документов вводится в оборот, в том числе, кстати, немецкими учеными, по поводу вот первых месяцев войны. Плен - это, конечно, читать без содрогания, в общем, невозможно. Светенко: Да, я вот так понял, что ты работу Штрайта в данном случае имеешь в виду, ну в том числе, наверное, потому что это очень действительно такая фондированная работа. И вот два-три миллиона... Понимаете, когда мы говорим о таком масштабном явлении и сыпем здесь вот, так сказать, миллионами человеческих жизней, ну вот в этом-то и есть боль проблемы, потому что перемолола война столько людей. Вот у меня два дяди пропали без вести, вот как бы с той стороны войны вот это - пропал без вести, но скорее всего мог быть и убит в бою, отступали, может быть, в плен попал. А это ведь надежда теплится как-то вот для родителей, мало ли... Гаспарян: Сколько лет...  Светенко: Родной человек, да. И вот пока бабушка была жива, в 65-м году она умерла, она ждала, она ждала своих сыновей, это все было живо и больно. А тема была закрыта, потому что... Ну тут вот Гия спросил, почему так. Да потому, что "у нас пленных нет, у нас есть предатели родины" - было сказано первое.  Полностью слушайте в аудиоверсии.