«Это будут фешенебельные похороны. За фарфоровым гробом поэта потекут в сиреневом трауре баронессы, дюшессы, виконтессы, и Мадлена со страусовым веером, и синьора Za из «Аквариума». О, воскресни, наш милый поэт! Кто, если не ты, воспоет наши будуары, журфиксы, муаровые платья, экипажи? Кто прошепелявит нам, как ты, галантный ты, галантерейный комплимент? ... - Я каждую женщину хочу опринцессить! - таков был твой гордый девиз.      Но что же делать принцессам без принца? О, воскресни, наш милый принц! ... Тут непременно случится великое чудо. Из гроба послышится жуткий и сладостный голос того, кого мы так горько оплакиваем: «Гарсон! сымпровизируй блестящий файв о'клок!» – и шикарный денди-поэт, жеманно и кокетливо потягиваясь, выпрыгнет из фешенебельного гроба:  – Шампанского в лилию! Шампанского в лилию! – И закричит шоферу-похоронщику: «Как хорошо в буфете пить крем-де-мандарин! За чем же дело стало? - К буфету, чёрный кучер!»» Так описывал будущие похороны  знаменитого денди-поэта Корней Чуковский в 1922 году, и несмотря на добродушный сарказм, тогда, всем им, взрослым детям  Серебряного века, казалось, что умрут они молодыми и эффектными. Но спустя почти 20 лет поэта хоронили серой зимой среди нищеты и разрухи, полулегально, в чужой могиле и чужой стране.    И за его простым деревянным гробом – на старой телеге - шли  четыре женщины, такие близки и чужие. Скромная  надгробная плита на могиле появиться  только через 5 лет лет, когда окончиться великая война, с выбитой эпитафией, которую еще 1925 году он сам сочинил для собственных похорон:                                     "Как хороши, как свежи будут розы,                            Моей страной мне брошенные в гроб!"