Гостья программы - Ольга Владимировна Егошина, доктор искусствоведения, профессор, тонкий театральный критик. Кем она сама видит себя - журналистом, театральным критиком, историком театра? Впрочем, противоречия здесь она не видит, представляя свою жизнь как существование в различных жанрах... (Запись этой беседы слушайте в аудиофайле) ЕГОШИНА: Иногда я существую как историк театра, иногда - как театральный критик, когда пишу большую обзорную статью или статью, посвященную тем или иным проблемам. Хотя это удается делать не очень часто - сейчас для этого не слишком много мест. Конечно, когда пишешь утром рецензию на то, что видел вчера, все-таки скромнее, грамотнее, честнее понимать, что в данный момент ты выступаешь именно как честный рецензент, оставляешь что-то и для будущего историка: мгновенный снимок, фотографию, но ни в коем случае не художественный портрет. - Твои критические статьи, в которых - боль за наш театр, радость... Ты потрясающе пишешь... В этой студии сидели выдающиеся люди, но в основном - практики театра и кино, прекрасные актеры и актрисы. Спрашиваю тебя как практик: Оля, что происходит с театром? ЕГОШИНА: Любимое выражение, которое сейчас употребляют все (и от этого оно несколько потеряло остроту), - театр переживает кризис. Но, может быть, употребить иное выражение? Сказать, что театр стоит на распутье, пытается понять, каким он должен быть? И каждый из театральных практиков пытается определить для себя, что он хочет делать в этой профессии. Сейчас основная проблема в том, что прежний пафос существования, пафос, который двигал Товстоноговым, Эфросом, Ефремовым, Юрием Петровичем Любимовым, пафос театра, противостоящего системе, пафос театра, который учит (словосочетание "театр учит" сегодня даже неловко произносить), - этот пафос сошел на нет. Конечно, если посмотреть на собственную жизнь, - постоянно учишься. Учишься любить, выражать любовь, учишься одеваться, учишься говорить, учишься интонациям... Изначально, согласно истории театра, театральные моды становились модами общественными; светские дамы ходили в театр и учились у актрис носить драгоценности, поправлять шляпу... Но это самое простое; на самом деле учились выражать свои чувства, учились, как поступать в той или иной ситуации... Любят говорить, что драматург увидел персонажей, поймал их в жизни, потом актер увидел в жизни этих людей и воплотил на сцене. На самом же деле гораздо больше людей в жизни подражают актерам на сцене, чем наоборот. Я уверена, что вначале Чехов написал "чеховских людей", а потом они возникли в реальной России. Вначале Мочалов сыграл Гамлета, а уже потом "проблема Гамлета" стала проблемой русского общества. Вначале появился актер Михаил Чехов, а потом появился этот человеческий тип. Каждый актер для своих зрителей - еще и проводник некоей неведомой зоны. Это всегда первая особь, представляющая то, что только возникнет. Так вот, сейчас в театре эта его функция встречается крайне редко. Очень редко на спектакле учат жизни. И когда я выхожу, я получаю нравственные, моральные уроки, когда меня учат на самых простых вещах. Скажем, приезжает Томас Остермайер и показывает спектакль без единого слова "Концерт по заявкам". И актриса на протяжении часа с небольшим показывает без слов один вечер одинокой женщины. Как она приходит, снимает колготки, стирает их, выжимает... Про эту женщину понятно все: видна ее судьба, понятно, что у нее никогда не было ни детей, ни мужа, ни близких подруг; понятно, что она служит в какой-то конторе... Вот она садится за компьютер. И когда она садится и включает пасьянс, в эту минуту, совпадая в чем-то с актрисой, понимаешь эту женщину и переживаешь ее одиночество. Спектакль заканчивается тем, что она глотает снотворное таблетку за таблеткой; музыка плывет, и чувствуешь, что она вот сейчас умрет... Я как-то никогда не задумывалась о судьбе одиноких женщин, работающих в конторах, но я вышла просто перевернутая, получив, в общем, урок нравственности...