«Ахматовские силуэты в Фонтанном доме» мы будем вспоминать в Фонтанном доме в 125-й день рождения Анны Андреевны. О ней будем говорить…Кажется, праздник, но только с грустью об ушедших годах  Ахматовой, которую при жизни не единожды унижали, запрещали печатать ее стихи, убивали её любимых, сажали…Итак,  южный флигель Шереметьевского дворца, на Фонтанке, ныне музей поэтессы. Квартира ее третьего мужа,  искусствоведа Николая Пунина, несколько раз тут арестованного, как и сын Ахматовой, Лев Гумилёв…О её переживаниях и обычной жизни мы будем говорить с Ниной Поповой глядя в окно дворцового, на который так любила смотреть Анна Андреевна и не раз этот ее «взгляд» становился стихотворными строчками. И внизу, рядом с одной из дорожек, мы тоже «увидим»  Ахматову,  но в металле и граните, на памятнике, открытом ровно 10 лет назад и созданном архитекторами А.Ивановым, М.Цхададзе и скульптором В.Бухаевым. Но, об Ахматовой. Мы пройдет по огромной квартире «Фонтанного дома», будем слушать стихи и истории, связанные с Анной Андреевной, читать выставленные для публики ее записки, среди которых есть и такая, от соседского мальчишки Вали Смирнова, от 10 января 1940 года, заверенная подписью самой поэтессы: «Я, Валя Смирнов, обещаю Анне Андреевне Ахматовой больше никогда не кривляться за что она, Ахматова, будет со мной дружить». Есть в квартире и один печальный, но дорогой для Ахматовой подарок, от бывших зэков, которые вывели, точнее, выцарапали строчки ее стихов на бересте, в самодельной записной книжке из березовой коры. Да вот: «…Оттого что я терпкой печалью/напоила его допьяна»…» Здесь, в Фонтанном доме, перед эвакуацией из блокадного города появились и эти сентябрьские строчки из 1941 года, впервые напечатанные потом в ташкентском сборнике Ахматовой «Не тайны и не печали…». Птицы смерти в зените стоят. Кто идет выручать Ленинград? Не шумите вокруг – он дышит. Он живой еще, он все слышит: Как на влажном балтийском дне Сыновья его стонут во сне. Как из недр его вопли: «Хлеба!»- До седьмого доходят неба… Но безжалостна эта твердь. И глядит из всех окон –смерть.    Такие стихи случились в окруженном городе, которые написала поэтесса, автор знаменитого «Реквиума, на «сочинение» которого Ахматовой потребовалось 20 лет и записанного, точнее, «переведенного на бумагу» лишь в 1962-м, но… так и не разрешенного к печати.  В 41-м, для многих неожиданно, вывезенная из блокадного города вместе с Зощенко Ахматова, пишет еще одно стихотворение – «Мужество», напечатанное, как не парадоксально, зная дальнейшую историю,  на первой полосе главной тогда партийной газеты…В 46-м, оплеванная в партийных документах ЦК ВКП(б), кто помнит эту аббревиатуру, тот помнит, а нет – и ладно, и  неуважительно «обозначенная» в этом пасквиле как "Ахматова с  маленькой, узкой личной жизнью, ничтожными переживаниями и религиозно-мистической эротикой", Анна Андреевна не согнулась и… продолжала писать, в стол...    Удивительно, но сохранились и вопросы, заданные коммунистами города на партийных собраниях, посвященных этому постановлению ЦК «О журналах «Звезда» и «Ленинград»( а конкретно, Зощенко и Ахматовой): Изъяты ли их произведения из библиотек? Почему так долго терпели таких писателей? Понесли ли наказание работники радио и эстрады, пропускавшие произведения Зощенко и Ахматовой? - и т. д. В 1988-м уже ЦК КПСС отменил постановление предшественников, но для памяти Ахматовой это уже не имело значения. Тем более, что еще в 1935-м она написала: О, Боже, за себя я все могу простить, Но лучше б ястребом ягненка мне когтить Или змеей уснувших жалить в поле, Чем человеком быть и видеть поневоле, Что люди делают, и сквозь тлетворный срам Не сметь поднять глаза к высоким небесам.