Портреты известных невидимок С любовью к музыке
10 ноября 2005, 08:45
Название "Портреты известных невидимок" сокращенно выглядит так – ПИН. Потому всякий раз я буду вводить специальный пин-код: И.Е.З. – Ирина Евгеньевна Зимина.
- Ирину Евгеньевну все знают по очень интересным музыкальным передачам. Недаром и для этой беседы ей потребовалась особая атмосфера.
ЗИМИНА: Не ворчите, пожалуйста. Мне нужна атмосфера нежная и трогательная.
- Понятно. Вы – существо тонкое, занимаетесь делом очень нежным, поскольку это – классическая музыка. Откуда эта любовь к классической музыке и откуда такое ее знание?
ЗИМИНА: Думаю, любовь с детства. Вообще любовь – это некое предназначение. Вот человеку дано любить, и он любит, а не дано, учи его, не учи, он ничего не полюбит. Сколько себя помню, с 4-5 лет, я мечтала, чтобы в доме было пианино. Помните, был такой фильм "Пианино" о страсти к музыке и о любовной страсти. В нем эти две страсти переплелись и были неразрывны. Вот и у меня в детстве была какая-то страсть иметь пианино. Но реализовалась она не сразу. Было мне лет почти уже восемь, когда в доме, наконец, появилось пианино, и в дом пришла замечательная и очень красивая учительница. Ей было, наверное, лет двадцать. Она только закончила сама училище, и была очень хороша собой. В общем, моя учительница была само совершенство. Как я сейчас вспоминаю, она была и хорошим музыкантом. Собственно она первую искру истинной любви к музыке, наверное, и заронила.
А вообще мне с педагогами ужасно везло, потому что моим следующим педагогом был тоже замечательный музыкант, которая показала мне очень важную вещь. Кстати, не всем музыкантам в этом смысле повезло, и не все это чувствуют, что занятия музыкой – это некий открытый процесс, в котором нет финала, потолка, в ней никогда нельзя дотянуться рукой до какой-то полочки. Это некий взвивающийся к небу столп, в который ты, если попадаешь, в этот поток, то он тебя вынесет куда-то очень высоко. Это, собственно, и есть занятия музыкой. Так оно потихонечку и пошло. И я мечтала быть учительницей музыки. Имея такого педагога, я думала, что, если стану такой же учительницей музыки, как она, то это будет счастьем.
Ни о каком радио, конечно, и речи быть не могло. Но был один намек в моей жизни. Когда была студенткой Института Гнесиных, я пошла на конкурс Чайковского как обыкновенный слушатель, чтобы просто послушать каких-то скрипачей. Вдруг ко мне подошли телевизионщики и говорят: "Мы снимаем сюжет о конкурсе Чайковского, не могли бы вы поучаствовать?" Вообще, для меня это было легким шоком, потому что я никогда интервью не давала и не представляла себя в камере. Но они были настойчивы, отвязаться было невозможно. И что-то я такое рассказала о том, чего жду от молодых музыкантов, для чего нужен конкурс. Телевизионщикам как-то ужасно это понравилось, и, что удивительно, очень многие мои знакомые потом увидели меня в телеэфире.
Вот я и думаю, что это и был какой-то намек на то, что когда-то в моей профессиональной жизни появится не педагогика, а именно журналистика. И она оказалась не тележурналистикой, а радиожурналистикой. Я очень рада этому на самом деле, потому что радио, конечно, дает гораздо больше возможностей заниматься музыкой, рассказывать о ней, проникать в нее, показывать ее, как-то вызывать слушателей на некое музыкальное соучастие.
- Когда музыка звучит по телевидению, то, как это ни парадоксально, картинка мешает воспринимать музыку адекватно. Когда находишься в зале консерватории, то, что происходит на сцене, так не отвлекает, когда все это происходит на телеэкране.
ЗИМИНА: Давно уже на телевидении стало модным выхватывать солиста, быстро перемещать телекамеры, чтобы показать, как три ноты сыграл гобой, а две ноты – первая скрипка. Это создает странное верчение в кадре, и от музыки действительно отвлекает. Думаю, что до сих пор телевидение не придумало, как показывать музыку. Может быть, это еще дело будущего. И надо ли ее показывать, тоже вопрос. Может быть, ее надо слушать, и этого достаточно?
- Беда только одна. Радио забыло, что нужно передавать музыку не только фрагментами, но и в полном объеме, целостно.
ЗИМИНА: Помните, с чего мы с вами начинали? С опер из Метрополитен. Мы с вами сидели в Останкине, и вы отдали свой прямой эфир на оперу. А была это, как сейчас помню, опера "Лючия ди Ламмермур". И вы, как верный рыцарь, служащий опере, просто целый день посвятили этому спектаклю. Это было, собственно, начало наших трансляций. Потом они зажили самостоятельной жизнью и продолжались 10 лет. Мы слушали оперы целиком в великолепном, может быть, лучшем сейчас исполнении. Считаю, что это наша заслуга перед нашими слушателями, потому что мы дали им возможность погрузиться в целостное восприятие всей оперы, а не отдельных ее маленьких кусочков. Потому что даже ваша "Опера для публики" - это все-таки фрагменты, хотя они и законченные.
- К сожалению, жизнь наша стала дробной, ничего не поделаешь.
ЗИМИНА: К чему стремились, то и получили. Раздробленное сознание, дробная музыка. Что еще у нас дробное?
- Хватит ворчать. Мне бы хотелось, чтобы вы остались в представлении слушателей нежной…
ЗИМИНА: С радостью, с нежностью и с любовью к музыке и к "Радио России".
- Ирину Евгеньевну все знают по очень интересным музыкальным передачам. Недаром и для этой беседы ей потребовалась особая атмосфера.
ЗИМИНА: Не ворчите, пожалуйста. Мне нужна атмосфера нежная и трогательная.
- Понятно. Вы – существо тонкое, занимаетесь делом очень нежным, поскольку это – классическая музыка. Откуда эта любовь к классической музыке и откуда такое ее знание?
ЗИМИНА: Думаю, любовь с детства. Вообще любовь – это некое предназначение. Вот человеку дано любить, и он любит, а не дано, учи его, не учи, он ничего не полюбит. Сколько себя помню, с 4-5 лет, я мечтала, чтобы в доме было пианино. Помните, был такой фильм "Пианино" о страсти к музыке и о любовной страсти. В нем эти две страсти переплелись и были неразрывны. Вот и у меня в детстве была какая-то страсть иметь пианино. Но реализовалась она не сразу. Было мне лет почти уже восемь, когда в доме, наконец, появилось пианино, и в дом пришла замечательная и очень красивая учительница. Ей было, наверное, лет двадцать. Она только закончила сама училище, и была очень хороша собой. В общем, моя учительница была само совершенство. Как я сейчас вспоминаю, она была и хорошим музыкантом. Собственно она первую искру истинной любви к музыке, наверное, и заронила.
А вообще мне с педагогами ужасно везло, потому что моим следующим педагогом был тоже замечательный музыкант, которая показала мне очень важную вещь. Кстати, не всем музыкантам в этом смысле повезло, и не все это чувствуют, что занятия музыкой – это некий открытый процесс, в котором нет финала, потолка, в ней никогда нельзя дотянуться рукой до какой-то полочки. Это некий взвивающийся к небу столп, в который ты, если попадаешь, в этот поток, то он тебя вынесет куда-то очень высоко. Это, собственно, и есть занятия музыкой. Так оно потихонечку и пошло. И я мечтала быть учительницей музыки. Имея такого педагога, я думала, что, если стану такой же учительницей музыки, как она, то это будет счастьем.
Ни о каком радио, конечно, и речи быть не могло. Но был один намек в моей жизни. Когда была студенткой Института Гнесиных, я пошла на конкурс Чайковского как обыкновенный слушатель, чтобы просто послушать каких-то скрипачей. Вдруг ко мне подошли телевизионщики и говорят: "Мы снимаем сюжет о конкурсе Чайковского, не могли бы вы поучаствовать?" Вообще, для меня это было легким шоком, потому что я никогда интервью не давала и не представляла себя в камере. Но они были настойчивы, отвязаться было невозможно. И что-то я такое рассказала о том, чего жду от молодых музыкантов, для чего нужен конкурс. Телевизионщикам как-то ужасно это понравилось, и, что удивительно, очень многие мои знакомые потом увидели меня в телеэфире.
Вот я и думаю, что это и был какой-то намек на то, что когда-то в моей профессиональной жизни появится не педагогика, а именно журналистика. И она оказалась не тележурналистикой, а радиожурналистикой. Я очень рада этому на самом деле, потому что радио, конечно, дает гораздо больше возможностей заниматься музыкой, рассказывать о ней, проникать в нее, показывать ее, как-то вызывать слушателей на некое музыкальное соучастие.
- Когда музыка звучит по телевидению, то, как это ни парадоксально, картинка мешает воспринимать музыку адекватно. Когда находишься в зале консерватории, то, что происходит на сцене, так не отвлекает, когда все это происходит на телеэкране.
ЗИМИНА: Давно уже на телевидении стало модным выхватывать солиста, быстро перемещать телекамеры, чтобы показать, как три ноты сыграл гобой, а две ноты – первая скрипка. Это создает странное верчение в кадре, и от музыки действительно отвлекает. Думаю, что до сих пор телевидение не придумало, как показывать музыку. Может быть, это еще дело будущего. И надо ли ее показывать, тоже вопрос. Может быть, ее надо слушать, и этого достаточно?
- Беда только одна. Радио забыло, что нужно передавать музыку не только фрагментами, но и в полном объеме, целостно.
ЗИМИНА: Помните, с чего мы с вами начинали? С опер из Метрополитен. Мы с вами сидели в Останкине, и вы отдали свой прямой эфир на оперу. А была это, как сейчас помню, опера "Лючия ди Ламмермур". И вы, как верный рыцарь, служащий опере, просто целый день посвятили этому спектаклю. Это было, собственно, начало наших трансляций. Потом они зажили самостоятельной жизнью и продолжались 10 лет. Мы слушали оперы целиком в великолепном, может быть, лучшем сейчас исполнении. Считаю, что это наша заслуга перед нашими слушателями, потому что мы дали им возможность погрузиться в целостное восприятие всей оперы, а не отдельных ее маленьких кусочков. Потому что даже ваша "Опера для публики" - это все-таки фрагменты, хотя они и законченные.
- К сожалению, жизнь наша стала дробной, ничего не поделаешь.
ЗИМИНА: К чему стремились, то и получили. Раздробленное сознание, дробная музыка. Что еще у нас дробное?
- Хватит ворчать. Мне бы хотелось, чтобы вы остались в представлении слушателей нежной…
ЗИМИНА: С радостью, с нежностью и с любовью к музыке и к "Радио России".
