"Азбука-классика" выпустила книгу Сергея Довлатова "Блеск и нищета русской литературы". Подробнее расскажет Сергей Шаргунов в рубрике "Книги" на радио "Вести ФМ". Сергей Довлатов. Блеск и нищета русской литературы. Азбука-классика. 2011 год. "О, Господи! Какая честь! Какая незаслуженная милость: я знаю русский алфавит!" Так восклицал в одной из своих повестей писатель Сергей Довлатов. Здесь представлена филологическая проза Довлатова - представлена чрезвычайно полно: рецензии, отзывы, выступления о литературе, статьи и заметки. И можно убедиться, что и в статьях он продолжал быть писателем. Довлатов рассуждает о Пушкине и Толстом, Кафке и Хемингуэе, Солженицыне и Синявском, Шемякине и Лимонове. Тексты не равноценны, где-то ощущается поспешность и, может быть, излишняя комплиментарность, но все-таки, как правило, везде - боль, смех и свободная мысль. Довлатов равно чурался "советского и антисоветского" в их истеричном изводе. Ему приходилось кривить душой, выпуская тексты в Советском Союзе, но, приехав на Запад, он столкнулся с другой цензурой, более тонкой, но тоже идеологизированной. Подробно и хорошо, с блестящим юмором он рассказывает об этом в прозе, а в статьях в основном отмечает диктат "коммерческой целесообразности": рынок определяет, какие книги писать выгодно, а какие - нелепо. В сборник включены исключительно вещи, написанные и произнесенные Довлатовым в эмиграции. Вероятно, так правильно. Но Довлатов дважды в сборнике для чего-то повторяет, что в Советском Союзе у Бродского вышло не менее семи оригинальных стихотворений. Интересно было бы почитать, что сам Довлатов писал в Союзе - например, его повесть из журнала "Юность". Тем более, в своем предисловии филолог и профессор Игорь Сухих кое-что цитирует. Вот, например, как красиво в 1971 году в ленинградском журнале "Звезда" писал Довлатов рецензию на одного советского автора: "Есть какое-то грозное обаяние в тете Насте с ее одинокой преданностью вере". Грозное обаяние. В самом Довлатове тоже очевидно грозное обаяние. Могучий великан, любитель лихой жизни, служивший конвойным в лагере, он презирал тесные рамки окололитературных фракций и не любил, когда на него давят. Довлатов - это тяга к простору, веселая брутальность и горечь одиночества. В статьях он провозглашает первичность эстетизма, высмеивает гражданскую суету, что, конечно, в то время звучало вызовом для всех. Довлатова восхищает в Америке отсутствие хамства. Особенно - магазинного. Слово "хамство" не мог перевести студентам Набоков. Встречаются наглость и грубость, могут ограбить, но от хамства, ставящего в тупик и мгновенно обезоруживающего, писатель отвык. Но одновременно он обращается с письмом к друзьям-литераторам, которые идеализируют Штаты и думают сюда перебраться, чтобы обрести свободу. По мысли Довлатова, закрытость советского общества рождает галлюцинации. "Боюсь, что многие из моих друзей, оставшихся в России, все еще находятся во власти иллюзий как насчет собственной гениальности (поскольку возможностей у них там не прибавилось), так и по части райской жизни на Западе". А вообще, книга Довлатова полна волшебных и остроумных художественных наблюдений и нервных, по-честному нервных замечаний. Довлатов был пловцом против течения. Иногда уставал, ложился на спину, немного плыл по течению. Потом опять плыл против. Наверное, и то, и другое можно лучше всего увидеть именно в сборнике его статей.