Писатель Юрий Павлов в своей книге рассказывает об особом отношении к смерти в традиционной русской литературе. С подробностями - Сергей Шаргунов в рубрике "Книги" на радио "Вести ФМ".  Вряд ли найдется много тех, кто безоговорочно согласится с автором, который круто и сурово обращается с Блоком и Маяковским, Цветаевой и Солженицыным. Однако совершенно очевидно, что при всей спорности отдельных литературных оценок и пристрастий Павлова и его полемических выпадов, способных кого-то обескуражить, в главном он будет до прозрачной ясности близок огромному числу читателей. Потому что главное у этого бесшабашного критика - совсем не воинственность. А может быть, нечто обратное - "дух мирен", который надо, по Евангелию, "стяжать". Юрий Павлов воспевает и любит светлую словесность Казакова, Рубцова, Шукшина. Для него в бурном море искусства есть особый спасительный остров - русская литература. Подлинная русскость неотделима для Павлова от православного мировоззрения. Оно, как я понимаю, не всегда связано с воцерковленностью, но всегда определяется честностью, сердечностью, и чистотой. По мысли критика, очень важно, чтобы художник не пренебрегал народом, если возможно - деревней, средой простой и порой грубой, а наоборот - погружался в нее. Отсюда дается важнейшая прививка совести и лада, как это случилось с прозаиком Юрием Казаковым, выросшим на Арбате. Изначально через родню подготовленный к преодолению городских и книжных пределов, он словно бы заново родился, оказавшись в волшебном мире архангельских деревень. Вообще, о Казакове одна из лучших статей книги. "Мы с дочкой гуляли по Геленджику. Любовались сине-зелено-черным морем, убегали от набегавших волн, собирали ракушки, кормили быстрых чаек и неуклюжих нырков, гладили и нюхали нашу сосну...". Вернувшись домой, автор открыл свежий номер "Литгазеты", прочитал о смерти Казакова и зарыдал. В книге Павлова я обнаружил существенную мысль: в традициях традиционной русской литературы - особое отношение к смерти. Никогда не радоваться чужому уходу, пускай враг погиб. Не смеяться по поводу смерти, не ерничать и не зубоскалить. Автор приводит пошлый и дурной пример, когда некий остряк-литератор на вопрос о супругах Чаушеску: "Зачем же им перед расстрелом смерили давление?", ответил: "А вдруг не выдержат". Безусловно, в этой книге языковой и художественный анализ уступает смысловому, но такова позиция автора, его, так сказать, приоритет. Павлов видит "левую" и "правую" литературы. "Левая" в его понимании - дух злобы, мести и гордыни. С ней-то "ради мира" он и сражается мечом-кладенцом. Поле битвы Павлова - это не наив или галлюцинация, а убеждения, подтвержденные судьбами таких писателей, как Владимир Личутин, Валентин Распутин, Леонид Бородин. Павлов рассказывает любопытные подробности сложных взаимоотношений между почвенными и либеральными диссидентами в Советском Союзе. Например, цитирует письмо заключенного писателя Даниэля о заключенном писателе Бородине, доставленном в лагерь: "Запахло кваском". Интересна в книге и статья о писателе Владимире Максимове, которого я знал лично. Он, как известно, был выдворен из Союза, возглавил крупнейший журнал эмиграции "Континент", но, вернувшись в постсоветскую Россию, начал печататься в просоветской газете "Правде" с острыми статьями. Впрочем, таков был удел  и других недавних изгнанников - вспомним Александра Зиновьева. Боль за Россию и невозможность действенно ей помочь мучила и подтачивала Максимова: здесь с автором я согласен полностью. Итак, Юрий Павлов выпустил очередную полемичную и жесткую книгу. Но дух в ней мирен. Очевидно одно: и в литературе, и в литературном процессе важна полифония, то есть многоголосье. Слишком отчетливо и иной раз - оглушительно слышны те, кто декламирует мнения противоположные этому кубанскому критику. Хотя бы поэтому его книгу нельзя не заметить. Юрий Павлов. Человек и время в поэзии, прозе, публицистике. "Литературная Россия", 2011.